Василий Панфилов – Детство (страница 60)
Часов нет, но три часа-то должно было уже пройти, так што и затягивать нет смысла. Я не могу сидеть сутками, как ети дядьки — возраст не тот, да и корёжит уже от усталости. Держусь пока, но чую, ненадолго хватит!
Потихонечку, полегонечку, кучка червонцев передо мной растёт. Азарт есть, но не денежный, а так. Сижу вот наравне с Иванами да Хитровскими набольшими, и в карты играю! Глупость вот, а пыжит внутри мал-мала.
Играю, просчитываю ходы и соперников, но не зарываюсь. Несколько раз из-за етого упустил крупный куш, ну и так и Бог с ним!
Передо мной валяются уже не только червонцы, но и ассигнации, притом довольно крупные. Есть и векселя, какие-то золотые побрякушки.
Э? Стоп! Закончив партию, решительно встаю.
— Всё, господа, выхожу.
— Право имеешь, — Весело согласился Карп, проигравший как бы не больше всех, — Приходи ишшо, малец!
— Отыграл долги?
— Давно уже, — Смеётся Лещ, — с лихвой!
Тут же на столе отсчитали долги Максима Сергеевича, а остальное отдали мне, ссыпав на пиджак. Вышло довольно увесисто.
Повязали повязку на глаза, да и повели на выход, где меня ждал всклокоченный и нервничающий Милюта-Ямпольский.
— Ну? Как?!
— Никогда больше не подписывай меня в свои авантюры.
— Да, да! Конечно! Ну как?!
Голос подрагивает, в таком состоянии оно согласится на што угодно. Молча отдаю ему пиджак, и он тут же раскладывает ево прямо на камнях, принимаясь считать.
- Да тут, да тут… — Заклинивает ево, пока оно дрожащими руками распихивает себе всё по карманам, пытаясь одновременно обнять меня. Собрав наконец, он не считая, сунул мне в карман мятую горсть ассигнаций и убежал неверными шагами.
— Бордель сниму! — Донеслось саженей через двадцать, и уже тише, вовсе уж издали, — Целиком! На неделю!
Спрятав деньги поглубже, засовываю руки в карманы и иду прочь. После подземелий, будь они хоть сто раз с вентиляцией, хочется подышать свежим воздухом. Проветриться надобно, прогуляться — да не на Хитровке, а так.
Устал, будто не до вечера играл, а всю ночь. Так… остановившись, задираю голову… ну точно, светлеет! Получается, всю ночь и играл! Да уж, сутки без малого за столом!
Иду позёвывая, куда глаза глядят. Хочется спать, но понимаю, што вот прямо сейчас не смогу. Играл когда, то спокоён был, а сейчас вот накатило, ажно потряхивает всего.
Ненароком задеваю плечом каково-то прохожего и тут же отшатываюсь, прося пардона.
— Щенок! — Волосатая лапа, пахнущая дешёвым парфюмом и почему-то — женщинами, сгребла ворот пиджака. Полная физиономия с щегольскими тонкими усиками, приблизилась ко мне, брызжа слюной и отравляя многдневным перегаром. Правая рука пошла назад — медленно-медленно…
Схватив за кисть и подсев, как проделывал много раз на тренировках, выламываю её в сторону большого пальца. Хруст. Перелом. Носком ботинка в испачканное помадой ухо для верности. Нокаут.
— Браво, молодой человек!
Отпрыгиваю на всякий случай, готовый сделать ноги. Но добродушный осанистый мужчина со смутно знакомой физиономией, украшенной запорожскими усами, искренен и даже хлопает в ладоши.
— Давайте-ка отойдём отсюда, — Улыбается он сквозь усы, — пока этот малопочтенный господин не очнулся и не вызвал полицию.
Не давая опомнится, он по дружески кладёт мне руку на плечо, и вот мы уже идём прочь.
— Я хотел было придти к вам на помощь, — Лукавая улыбка и демонстрация внушительного кулака, украшенного кастетом, тут же скользнувшим в карман тужурки, — но вы и сами прекрасно справились. Джиу-джитсу?
— Простейшая механика.
— Простейшая! — Восхитился тот, — Для того чтобы назвать механику простейшей, нужно окончить хотя бы курс прогимназии, а вы…
— Мы гимназиев не кончали, самовыродки мы! — Отвечаю ёрнически, на што мужчина не злится, а хохочет заливисто.
— Да, мы же не представлены! Владимир Алексеевич Гиляровский, журналист и писатель!
— Очень приятно. Егор Кузмич. Панкратов.
С трудом удерживаю язык о произнесения странных слов:
«— В прошлой жизни — Егор Иванович Ильин, активист Международного Союза Анархистов».
Што за на?!
Сорок третья глава
В Москву Санька добрёл с группой паломников, посетив по дороге несколько чтимых святынь. От беспрестанной ходьбы и ползанья на коленях ноги разболелися страшно, хотя казалося бы, подпасок ведь, весь день на ногах.
Ан нет. За коровами-то не на коленках ползаешь, и поклоны по тыщще раз вместе с другими паломниками не отбиваешь! Да и присесть, коли устал, тоже не возбраняется. Присел, занял руки работой какой, да и поглядывай себе изредка за коровами.
Может, ишшо и от тово усталость, што паломничество как-то сразу не задалося. Люди святыням шли поклониться, а он, Санька, просто в Москву с ними. Вроде и шёл вместе со всеми да молился, но мысли вертелися всё больше вокруг Егорки. Отсюдова и усталость, потому как Боженьку прогневил! Омманул потому как. Сказал, што тоже паломник, да ишшо и об имени наврал святым людям.
А куда деваться-то? Без документов по дорогам передвигаются только паломники да христарадники. И деньги! Грех, конешно, но Санька ни копеечки единой не пожертвовал ни в одном из монастырей, да и по дороге питался Христа ради.
От тово и совесть мучает, хотя и не так, штобы сильно. Грех, канешно, но замолить можно — чай, не убийца и не вор. Нехорошо, канешно, Божьим людям врать было, но тут уж так: когда на одной стороне весов грех, а на другой опаска, што возвернут назад иль просто в полицию сдадут, то как бы и не совсем!
Несколько часов Чиж бродил по Москве, всё больше падая духом. Когда иму говорили, што Москва большая, он в голове уложить не мог, насколько! И все либо спешат, либо такие важные, што фу ты ну ты! Не подступишься с вопросами-то.
От городовых и дворников Санька не то штобы бегал, но обходил поодаль, и как-то так получилося, што всё больше беготни да обходов было, а спрашивать толком и не у ково. Одни богато слишком выглядят, откуда им с Егоркой знаться-то!? Другие в мундирах, а перед ими Санька робел. А ну как?!
— … Егорка? — Встреченная баба, одетая просто и несколько неряшливо, визгливо рассмеялася, — Из Сенцова?! Ох, малой, из какой же дыры ты выполз!
— Из тех же ворот, што и весь народ! — Отрезал Чиж сурово и отправился прочь, постукивая ореховым батожком по булыжной мостовой. Вот же дура-баба! Смеётся ишшо!
Когда темнеть начало, Чиж вышел к странному месту. Вроде как и не лес, а деревья растут, но и рельсы для конки промеж них проложены, дорога для возков булыжная. По обеим сторонам особняки богатые, но не стык в стык стоят, лесу тоже место есть.
Пошарохался промеж деревьев и кустов, да и нашёл себе местечко для ночлега. А што? Веток наломать, в зипун закутаться, да и дать храпака! Но сперва, значица, поесть.
Пока по Москве бродил, несколько раз к реке выходил. Сам напился, да и бутылку наполнил. В котомке сухарей ржаных мало не два фунта, полфунта почти сала старово, пожелтевшево уже. Но ничево так, не протухлое! Чеснока ишшо несколько головок, луковица. Сытно и вкусно.
Поужинав, Санька выпил полбутылки воды, похлопал себя по тощему и животу, да и завалился на ветки, даже не помолясь.
Разбудили ево лучили солнышка, лупящево прямо в глаза, а пуще того упрямое насекомое, решившее избрать Санькину левую ноздрю местом для гнездования. Сев резко, он высморкал ево, а потом и повторил на всякий случай.
Задерживаться Чиж не стал. Так тока, под кустиком оставил кучку, вроде как гостинец приютившему растению. Грыз сухари и пил на ходу воду, да приставал по дороге к попадавшимся людям. Поутру всё больше простой люд попадался, а не чиновный в мундирах. Да и решимости у Саньки побольше стало. А то ведь Москва! Тут небось до снегу Егорку искать можно, если как вчера — по часу с духом собираться, штоб к чилавеку подойти.
— Иэх, малой! — Остановленный мастеровой, ненадолго призадумался и снял фуражку, вороша кудри с заметной, несмотря на молодость, сединой, — Друга ищешь?
— Да, дяденька! — Санька мало што не приплясывал перед ним, само тово не замечая, — В учение отдали, да мастер такой негодящий оказался, што сбежал.
— Н-да… А знаешь, малой! — Оживился мущщина, — Бегунки-то пусть не все, но через Хитровку проходят! Место ето поганое, но люди там разные обитают! Ты, значить, туда иди, да там и поспрошай!
Потом мущщина быстро объяснил, куда там можно суваться, а куда и ни за какие коврижки, хучь даже и медовые.
— … ручки-ножки поломают, язык отрежут, да и будут с тобой милостыню просить! — Мастеровой серьёзен, и Санька внял, опасливо сглотнув, — То-то! Ну всё, некогда мне, и так с тобой задержался!
Мастеровой убежал, а Чиж не сразу и понял, што так и не знает, где же ета Хитровка-то! Но ничо! Зная, што искать, найти можно. А язык, он тово, доведёт хучь до Киева, а хучь и до цугундера.
Добравшись до Хитровки, Санька встал чуть поодаль, притулившись спиной к стене, да всматриваясь в дома и прохожих со смесью опаски и надежды.
— Чаво стоишь-то? — Задиристо поинтересовался небрежно одетый мальчишка чуть постарше, но какой-то золотушный, одетый в самонастоящий барский сюртук, только што прямо на голое тело. Ниже были драные штаны, сквозь которые виднелся срам, а обут задира в сапоги, какие Чиж на офицерах видывал, тока што носы покоцаные. А так тюль в тюль!
— Хочу и стою! — Огрызнулся Чиж, ни разу не сцыкливый. Не бойкий, как Егорка, ето да, но и не сцыкун!