Василий Панфилов – Детство 2 (страница 46)

Дурацкий сон! Присыпается иногда такое, што ни уму, ни сердцу. Куда ево приткнуть? Пляски снящиеся на пользу денежную пошли, да и железячные сны тоже ничего так, интересно! Как с машиной вожусь, к примеру. Ни хренинушки ведь не понимаю, но интересно! Кажется, што вот- вот пойму, а тогда и ух! И ведь когда-нибудь пойму, вот ей-ей! Пусть не сразу, а только краешком, но мне бы только ухватиться за самый кончик, а там и размотаю весь клубочек железячный.

А это так, только душу разбередил. Вылезает такое, из прошлой жизни, и начинает орёл Зевесов клевать, только не печень, а душу и мозг. Кто я, да как, да как там родные… не помню ведь никого и ничего, а беспокоюсь ведь!

Хуже нет такой ситуации! Не помнишь ничего и никого, а беспокоишься. Сюр! Иррациональное бессознательное.

А ещё постоянно спросонья сигареты искать начинаю. Тогда ещё курить бросил, и крепко помню, што навсегда. И по новой! Проснулся, и хотение до табака. Откуда такая зацикленность на табачище!? Вылезает же! Правда, и проходит быстро. Пять минут, и как и не было.

Встал после вчерашнего позднёхонько, чуть не к восьми утра. Хоть и вернулись вчера до полуночи, но до-олго заснуть не мог.

Усталость такая, што малость ноги не подкашиваются, а перед глазами купцы да Иваны, да в голове песенки вертятся раз за разом. И так бывает.

— А? — Заворочался Санька под скрип пружин, — Щас, минуточку… а?! Он резко вскочил, озираясь по сторонам.

— Где?! А… Егор… У Владимира Алексеевича, да?

— Да. Спи.

Санька лёг вяло и поворочался, но вздохнул, да и встал решительно.

— Никак! — Пожаловался он, — А устал ведь! Будто в одиночку баржу разгружал.

— Такая же ерундистика. А прикинь? Не сюда ночевать, а в Трубный, к мастеру? Вот ей-ей, до самого утра бы народ развлекал! Сперва песни, а потом и о купечестве со всеми подробностями. Бабы, они такие! Кто как сидел, да кто во што одет. Все соседи пришли бы!

— Успеют, — Страдальчески перекосив физиономию, сказал дружок, — дадут ещё жару!

— Хоть не сразу!

— Так себе утешение! — Санька преисполнен скепсиса и невысыпания.

— Другово нет!

Заночевали мы вместе, на моей постели — благо, маленькие ещё, помещаемся. Хотя уже так себе, тесновато. Ну да всё не вповалку на нарах!

Встали, оделись, умыли морды лица. Саньке такое в диковинку — эко, водопровод! Клозет! Такое себе умывание получилось — экскурсия с лекцией.

— Владимир Алексеевич ранёхонько севодня ушли, — Певуче доложила горнишная, накрывая на стол, — сказали, што в редакцию по вашимделам! Мария Ивановна незадолго до того, как вы встали, ушла, скоро должна прийти. А вот Наденька дома, приболела.

— Доброе утро, — Вяло поздоровалась вылезшая из спальни Надя, — жар у меня!

— Переволновалась вчера за вас, — Сдала её горнишная, на што хозяйская дочка почему-то надулась.

— Да мы и сами за себе переволновались, — Примирительно отозвался я, пиная Саньку под столом.

— А? Ага! Переволновались, — Закивал Чиж, — событие-то какое! Эвона, да ещё и в один день! Вечер даже.

— А… — В Наде заборолось любопытство с гордыней.

— Как? — Закончил за неё. Девочка словно нехотя кивнула, но глаза-то горят!

— Ну… — Собрался с мыслями — так, штоб лишнего не сболтнуть. Ни к чему ей знать про едкие комментарии собственного папаши касательно купчин. По секрету потом в гимназии, а оттуда и на весь город! И обида потом у их степенств на Владимира Алексеевича. А с Иванами и вовсе!

— Интересно… да, интересно было! — Повторил я, начав рассказывать про купчин, о судействе, да о реакции на наше выступление — с бородами во ртах от смеха, но без персон. Песню повторять не стали — слыхала уже вчера, на капустнике.

— … с Хитрованцами-то? — Жму плечами, — Да так же, как и с купчинами.

— Кхм, — Санька уставился на меня, буровя взглядом.

— Ну, — Поправляюсь, — для меня! Знакомые такие физиономии и обстановка, ну и так! Разве только слова матерные от восторга чаще вылетали. А так вполне себе.

Снова жму плечами.

— Да и папенька твой, такой себе… вполне себе на равных среди Иванов, — Вижу выразительные глаза девочки и понимаю, што несколько тово — перестарался с похвалами ейному папеньке, — Ну то есть не совсем прямо на равных, а будто в сторонке, но вполне себе!

— Сам запутался, и нас запутал, — Проворчал Санька, отодвигая тарелку, — Уважительно к нему, вот што! Не как к подельнику, кровью проверенному, а как к человеку из совсем другого… другой…

— Стаи, — Подсказал я, скалясь во все двадцать восемь.

— Пусть стаи, — Хмыкнул Чиж, но всё-таки запнулся, подбирая слова.

— Вроде как на Кавказе! — Подхватил я, — Немирные горцы и русские офицеры вместе сидят. Перемирие по какому-то случаю.

— Много чести, горцев с разбойниками ставить, — Заворчала Надя.

— Много… да не сбивай меня! Я тебе хоть какую-то анало… — Санька прыснул безграмотно, на что я наградил его уничижительным взглядом, — аналогию предлагаю. В общем, любви меж ними нет, но уважение такое себе присутствует, пусть даже и не во всём. Такой себе чужинец среди этих волчар, но при таком авторитете, што половина Иванов позавидует.

Я для чего разливаюсь-то? Не только и даже не столько для Нади, хотя и не без тово. Уважает девочка отца, ну и пусть себе — есть за што. Вполне себе хороший человек, так почему бы и не да?

Чуть не в первую голову для горнишной рассказываю. Она такая себе сплетница записная, чуть не первеющая на Москве, што дядя Гиляй её иногда «коллегой» называет, да и не так штобы шутя! Один только недостаток — сплетни от Татьяны во все стороны летят. Насквозь.

Не со зла, а просто язык длинный, при полной бабьей бестолковости по части молчания. С большой оглядкой при ней разговаривать нужно, но зато и эту… дезинформацию удобно в уши чужие вдувать. При репортёрской профессии опекуна очень полезно выходит!

Владимир Алексеевич сам хоть и говорун такой весь, а где надо, так и молчок, притом железный! Рядышком вокруг да около обскажет, и вроде как и да, но только потом понимаешь, што ничего и не сказал.

Я бы такую бабу языкатую не терпел, а ему вишь — удобно! По репортёрской надобности. Придёт она с рынка поутру, так все новости городские расскажет. И обратно через неё… што- то там.

Плохо понимаю пока, но дядя Гиляй обещал подробней рассказать за дезинформацию, агентурную работу и работу со слухами. Да не просто сбором и этой… фильтрацией, но и с формированием оных. Интересно! На Хитровке вроде и было такое, но как-то очень уж по- простому, без науки.

Обедать Владимир Алексеевич пришёл домой, а не как обычно. Дово-ольный! Жмурится котом, навернувшим полную крынку сметаны, да не попавшим за то под веник.

— Контакты, — Урчит по-котячьи, наворачивая уху. Оно не вполне по манерам, но сейчас не до них, — репортажи… серия!

— Удачно? — Поинтересовалась Мария Ивановна, еле заметной мимикой подзывая горнишную за поухаживать с добавкой супругу.

— Более чем! Более чем! — Отозвался опекун с видом человека, достигшего почти самого полного счастья. Затем пошёл такой себе разговор промеж супругов, когда вроде и не таятся, но сторонним ни хренинушки непонятно. Шифровка такая — не специальная, супружеская — из междометий, закатываний глаз и мимики. Одно-два слова, шифровка, и снова — взглядами обмениваются многозначительными. Для них.

Потому чай мы с Санькой пили с пирогом, мармеладом и скукой. Надя впополаме — вроде и понимает чутка, но по лицу видно, што такое чутка, без которого лучше бы и обойтись! Всё равно шифр.

— Надо немножечко поговорить, — Придержал я засобиравшегося было дядю Гиляя, — недолго! Хмыкнув, тот сбросил с плеч бекешу обратно на руки горнишной, и я показал на свою комнату.

— По деньгам, — Начал я, — Купеческие с Санькой впополаме…

— Эко? — Удивился тот, раззявив рот, — Мне-то за што? Всё твоё — песенка ета, музычка, выступление. Я так!

— Обучение. И не спорь! Ближе тебя у меня никого нет! Родственник и друг первеющий! Может, выучишься на художника, да моих детей потом на свои деньги уже учить будешь. Мало ли как повернётся!

— Если только в таком виде, — Нехотя согласился Чиж, — а не много? Может, четверть?

— В самый раз! На учёбу и немного на жизнь! Владимир Алексеевич на два счёта деньги поделил — одну часть на мой, другую на так. Документы тебе выправим, и твой станет.

— А вот по Иванским, — Голос у меня сорвался было, — По деньгам Иванов… я свою половину на больницу хочу отдать. Ту, в которой меня после Ходынки выхаживали. Оно как бы… не те деньги. Не впрок.

— Я… я тоже! — Решительно подхватил Санька, и вижу — ажно облегчение в глазах! Видно, давят деньги-то. А так отдал — пусть и часть, но на благое дело, так оно и легче на душе.

— Двенадцать тысяч, — Озвучил опекун, задумчиво дёргая ус.

— Всё равно, — Мотаю решительно головой, — так правильно будет.

— От нас, — Закивал Чиж, — от двоих!

— Эх вы! — Дядя Гиляй сгрёб нас в охапку на мгновение и прижал к могучей груди, — Чижики!

Вышел тут же, шмыгая носом, а мне неловко чутка. Я же не соврал! Недоговорил просто. Не так штобы и давят карман деньги бандитские. Это так…

… индульгенция вроде. На будущее.

Вляпаюсь во што-нибудь… не знаю пока, во што, но непременно! Карма. И характер. Полиция, арест, суд, такое всё кандальное. И адвокат встаёт, да о благотворительности моей задвигает, ещё в детские года. А?!