Василий Панфилов – Дети Революции (страница 44)

– Помутнение рассудка, – охотно подытожил медик, приняв от Ольги Ивановны, вдовы покойного, немалую мзду[234], – на почве нервической горячки такое бывает.

Многочисленная прислуга, встревоженная смертью хозяина, напугана… всё больше своей судьбой. Наследник рода Орловых-Давыдовых, Анатолий Владимирович, с явным облегчением объявил об отъезде за границу и продаже петербургского особняка, как осквернённого.

Слуги, за исключением десятка самых верных, увольнялись. Благо, в завещании, составленном Владимиром Петровичем ещё несколько лет назад, многие из них упоминались. Прохор Иванов получил от хозяина За верную многолетнюю службу аж триста рублей ассигнациями, обесценившимися после переворота почти вдвое.

Благодетель напрасно ждал лакея в условленном месте, стискивая в кармане дерринджер. Обещанный паспорт одного из самых благополучных государств, чек на крупную сумму и билеты на надёжный пароход, отправляющийся в безопасную страну, остались невостребованными.

Лакей не явился, что заставляло нервничать благодетеля.

– Неужели догадался? – Пробормотал он наконец, – Сволочь! Чернь неблагодарная! Документы же, почерк мой… а, чёрт с ним! Доказать ещё надо, и кто будет проверять слова бывшего лакея? Да всегда можно отговориться тем, что кто-то подделал мой почерк! Чёрт возьми, а всё же неудачно получилось, теперь ждать буду, когда и где этот Прошка может всплыть.

Дёрнув плечами, таинственный незнакомец отправился прочь, не глядя по сторонам. Немолодая нищенка, бредущая навстречу с безумным видом, не привлекла внимание. Сколько таких сумасшедших стало после прихода английских гостей, подсчитать невозможно. Гибель родных, пожары, разорение, насилие…

Бормоча невнятные ругательства, старуха прошла мимо, скрывшись в грязном, вечно полутёмном переулке. Несколько минут спустя она неожиданно резво метнулась в подворотню, и вскоре оттуда вышла немолодая чухонка, явно из прислуги.

Чухонка степенно, припадая на одну ногу, прошла вдоль недавнего пожарища, поковырявшись в развалинах. Пару часов спустя, сменив ещё несколько личин и отмывшись, перед отцом стояла молодая девушка с чуточку грубоватым, но миловидным лицом.

– Страшно было, папенька, до ужаса, – призналась она Прохору, – но и весело!

– Дурная, – ласково сказал отец и не удержавшись, хохотнул, – моя кровь! Ну что, опознала?

– Да, папенька, племенник это хозяйский, что по линии Долгоруковых.

– Весело, – задумчиво сказал лакей… впрочем, сейчас к нему это слово удивительно не подходило, Прохор Иванов походил скорее на военного в отставке, причём не унтера, а поручика, выслужившегося из рядовых.

– Ну что, атаман? – Задал странный вопрос молодой мужчина, сильно похожий на Прохора, – гуляем или уходим?

Ответа бывшего лакея с напряжённым вниманием ждал не только сын, но и пятеро крепких мужчин с жёсткими, решительными лицами людей, видавших виды.

– Гуляем, казаки, – зло улыбнулся Прохор, – Пугу, пугу[235]!

В Российской Империи становилось всё больше людей, действовавших без оглядки на официальные стороны конфликта. Крестьяне, мещане, ремесленники купцы, взявшись за оружие ради защиты Родины или самозащиты от расплодившихся банд, быстро понимали простую истину: Винтовка рождает власть[236].

Разбиться на партии народ ещё не успел, но уже нашёл виновных. Дворяне, забравшие землю у её хозяев[237], инородцы, некоторые чиновники, кулаки и прочие мироеды. С помощью оружия эти проблемы решались очень хорошо.

Глава 31

Бои за Петербург идут третий месяц, предместья переходили из рук в руки, но дальше окраин столицы Бакланов так и не смог продвинуться. Русские войска сражались ожесточённо и умело, но англичане брали количеством.

Яков Петрович и без того творил чудеса, превращая вчерашних ополченцев в умелых солдат буквально на глазах. Московский гарнизон пусть и славился отменной выучкой, но количество тамошних военных сравнительно невелико, основная тяжесть войны легла на вчерашних крестьян, мещан и представителей мелкого купечества.

Кадровые военные требовались прежде всего на юге России и на Балканах, где ситуация выглядела много опасней. Турки сражались яростно, возможность раз и навсегда разобраться с проблемным северным соседом, очень важна для них. В бой они бросались с таким остервенением, что русские солдаты, относящие к турку не без доли пренебрежения, зауважали воинов султана.

Черняев обходился своими силами… для чего ему пришлось поставить под ружьё недавних противников из покорённых немецких княжеств. Ныне каждый второй солдат и каждый третий офицер в его армии – немец. Согласное новым веяниям, они почти поголовно имеют славянские корни и в большинстве случаев это не ложь.

Фокадан находил этот факт невероятно забавным, но кроме попаданца, никто не понимал иронию ситуации, а объяснять, по понятным причинам, он не рвался.

Михаил Григорьевич, отразив первый сдвоенный натиск турок и австрийцев, в дальнейшем сосредоточился на Австро-Венгрии. Благо, ситуация позволяла – немногочисленные кавказские полки России воевали так лихо, что отдельные отряды доходили до пригородов Стамбула[238].

В новой истории русские войска подступили к Стамбулу не в европейской части турецких владений, а со стороны Армянского Нагорья, расположенного в Азии. Фокадан, услышав эту новость, аж за сердце схватился, всё-таки далековато от Армянского Нагорья до Стамбула…

Оказалось, не всё так радужно и русские войска в пригородах Стамбула, это восставшие армяне, проживавшие в Турецкой Империи. Приняв войну очень серьёзно, они дружно (но тайно) запросили гражданства Российской Империи и получили оное.

Воспользовавшись тем, что турецкая армия завязла в сражениях на Балканах, армяне начали ̶г̶р̶а̶б̶и̶т̶ь̶ ̶с̶о̶с̶е̶д̶е̶й̶ ударили в тыл врага. Судя по всему, исконные жители Арарата решили воспользоваться рецептом библейских евреев[239], бежавших из Плена Египетского.

Исход армян нельзя назвать однозначно удачным. Как водится, под раздачу попала немалая часть армян, которая не имела к̶г̶р̶а̶б̶е̶ж̶у̶ партизанским действиям ни малейшего отношения.

Однако лидеры армянской общины, несмотря на предусмотренные жертвы среди собственного народа, не являлись дураками или предателями. Как уж там они провернули такое, бог весть… но следом за армянскими партизанами, в Османской Империи появились партизаны курдские. Сказать, что эти народы не любят друг друга, не сказать ничего… но временно они нашли общий язык.

Затем партизанить стали арабы, берберы[240], снова заволновались условные вассалы, вроде Египта. Такую возможность не упустила Персия, объявив войну исконному врагу.

Объединённые общим врагом (и русскими штабными офицерами), они вели военные действия против Османской Империи, вынудив султана развернуть большую часть войск против врагов внутренних.

Сепаратисты по большей части избегали сражений, предпочитая заниматься диверсионной деятельностью. Особо отличились армяне, уничтожая при Исходе всё, что только можно – вплоть до отравления деревенских колодцев.

Винить их Фокадан не мог, знал уже, насколько нежные отношения связывают эти два народа. Но и не оправдывал…

В итоге на Балканах турки встали в позицию обороняющихся, надеясь позднее отыграть своё, разобравшись с сепаратистами. Черняев, не в силах выделить балканским славянам существенную военную помощь, откомандировал туда лишних офицеров.

Таковыми оказались отставники из распущенных армий завоёванных немецких государств. Заволновавшиеся после начала войны с Австрией и вскинувшей было урезанной Пруссией, они могли стать серьёзной проблемой.

Не стали, потому как Черняев сделал по-иезуитски коварный ход, пообещав добровольцам, сражающимся за свободу христианских народов Балкан, много интересного. Начиная от полных гражданских прав, заканчивая наделами земли на освобождённых территориях.

Балканские славяне возражать решению Черняева не стали, тем более что расплачиваться предстояло только после Победы, причём исключительно землями турецких переселенцев и омусульманившихся славян.

Ныне восставших борцов за свободу, возглавляло и обучало почти три тысячи офицеров и порядка десяти тысяч солдат из распущенных армий. Разумеется, под командованием офицеров русских.

На совещании у Якова Петровича, Валуев в очередной раз поднял вопрос о взятии Петербурга. Присутствующие часа два ломали головы, составив несколько неплохих планов, единственные недостатки которых – отсутствие нужного количества людей и ресурсов.

Взятия столицы, по мнению Алекса, мало что решало в войне, кроме разве что сакральных понятий. Ну, возьмут… дальше-то что?!

Датские проливы по-прежнему в руках англичан, как и Кронштадт, так что смысла штурмовать Петербург попаданец просто не видел. Пока (хотя бы!) не взят Кронштадт, в Маркизову Лужу смогут невозбранно заходить британские суда, обстреливая город и высаживая десант в окрестностях. В таких условиях смысла брать город по сути и нет.

Уже покидая совещание, на котором отмалчивался, ответив только на несколько инженерных вопросов, Фокадану пришла в голову мысль, простая и надёжная, как колун. Если менталитет хроноаборигенов таков, что за столицу необходимо драться при любых обстоятельствах, то зачем он постоянно пытается переубедить их в обратном?