Василий Панфилов – Чужой среди своих 3 (страница 13)
В одном углу — о творчестве, в другом — о политике… школа и прочее — табу! Все — взрослые, все — одухотворённые, все — политизированные.
— «Радио Свобода», записал…
Слушают, что характерно, не столько разговоры о том, как всё плохо в Совке, сколько музыку, разговоры — фоном! Не все, далеко не все… но большинству — дай чуть-чуть свободы, как в Польше, Югославии или Чехословакии, и хватит. За глаза!
Кооперативное движение, западные лейблы в стране, возможность официально, без дурных препятствий, выезжать из страны, в том числе и на заработки, но…
… нельзя.
Почему тем же полякам, чехам, венграм и югославам всё это можно, а гражданам СССР — нет, знают, наверное, только сами кремлёвские старцы. Наверное.
Не в первый, и наверное, не в последний раз, приходит в голову мысль, что Союз можно было сохранить. Да, реформы, да…
… но не вышло, и, наверное, не очень-то и хотели, по крайней мере — там, наверху.
— Я окна открою! — крикнула Нина Баранова, — Очень уж накурено! Никто не против?
— Сейчас, — с прорезавшимся армянским акцентом сказал Ованес, тяжело вставая с дивана, — минуточку!
— Вот, — сообщил он, очень быстро вернувшись, — пледы, кому холодно!
С благодарностью кивнув, взял плед, а остальные — кто как, и Нина распахнула окна. Табачный дым медленно потянулся наружу, к бархатному покрывалу ночного неба, на котором мерцают редкие звёзды.
Музыкальное настроение отошло в сторонку, и только Макаревич что-то тихонечко наигрывает на гитаре для подруги, кажется, подбирая слова для песни. Остальные заговорили кто о чём, и как это бывает, наверное, только в СССР, разговор свернул на политику.
На слуху у всех недавнее восстание в Чехословакии, задавленная танками «Пражская Весна», и реакция на эти события в мире и в Союзе. Собственно, всё это очень свежо и для многих — болезненно.
Для меня тоже болезненно — одного из демонстрантов, Вадима Делоне, я знаю лично, так вот вышло. Не друг, не приятель… но знакомый, и притом из тех, кто мог бы стать другом. Если бы…
— … не понимаю, зачем? — кусает губы одна из девочек, вспоминая «Демонстрацию семерых[ix]» на Красной площади, — Ведь понятно же, что бессмысленно, что всё решено! Зачем⁈
— Рабство начинается с молчания, — отозвался я…
… или всё-таки алкоголь?
[i] Менталитет краба(англ.
[ii] Де́ло «Весна́» или «Гварде́йское де́ло» — репрессии, организованные в 1930—1931 годах органами ОГПУ в отношении военспецов — военнослужащих командного состава Красной армии, служивших ранее в Русской Императорской армии[1], а также гражданских лиц, в том числе бывших белых офицеров. Только в Ленинграде в мае 1931 года по этому делу было расстреляно свыше тысячи человек[1].
[iii] Слышал с десяток таких историй от свидетелей событий, притом уже в новейшие времена. В одной даже фигурировала машина с иностранными (дипломатическими!) номерами, заехавшая прямо на колхозное поле, и там потом (якобы) нашли коробочку с колорадскими жуками.
[iv] В новых микрорайонах проблемы такого рода были почти всегда и устранялись годами.
[v] Брат мой. Не обязательно буквально, просто одна из форм приветствия.
[vi] Я надеюсь, что сторонники карамельного СССР не будет опровергать эти факты?
[vii] Партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть! Фраза, очень растиражированная в годы СССР.
[viii] Ступай, Моисей
В землю Египетскую.
Скажи фараону
Отпустить мой народ!
Когда народ Израилев в Египте
Отпусти мой народ!
Изнывает под тяжким игом рабства
Отпусти мой народ!
Натяжки совы на глобус здесь нет, Армстронг был популярен в СССР, а песня — одна из самых известных у него.
[ix] Демонстрация на Красной площади 25 августа 1968 года(также называется «демонстрация семерых») была проведена группой из восьми советских диссидентов на Красной площади и выражала протест против введения в Чехословакию войск СССР и других стран Варшавского договора.
Глава 4
Один день
— Михаил! Савелов! — оглядываюсь, невольно сбиваясь с шага, но не могу понять, кому я, чёрт подери, понадобился с самого утра? Поток людей в проходной, густой и тягучий, тут же наказал меня за остановку, закружил с собой, наступая на пятки, зло толкаясь в спину и пихаясь бока, внёс, втащил на территорию Трёхгорки несколько потрёпанного и куда как менее довольного, чем минутой ранее.
Почти тут же сзади вцепились в рукав пальто, за каким-то чёртом дёргая, и…
— От всей души благодарствую, боярин! — ёрничая, чтобы не сорваться на мордобой, в пояс кланяюсь нашему комсоргу, отыгрывая сценку из цеховой самодеятельности, в которой я недавно участвовал.
Настроение стремительно летит в пропасть, потому как день, ну один к одному! Погода эта мерзкая, тычки в спину, полуоторванный рукав пальто… и готов поклясться, комсорг сейчас с какой-нибудь гадостью приставать будет!
— … только ты, неохваченным остался, понимаешь? — вещает Фрадкин, норовя забежать вперёд и заглянуть в лицо, — Вся цеховая молодёжь состоит в комсомоле, все сознательные!
На это утверждение хмыкаю, не вступая в заведомо проигрышный спор. Бессмысленно… я его аргументами, а он меня — цитатами из марксизма-ленинизма, выворачивая всё так, что оспаривать его точку зрения, это чуть не против Советской Власти идти.
— Ну ты же нормальный парень, — не унимается комсорг, — так зачем отрываться от коллектива! Ребята у нас, ты знаешь, замечательные, опять же — дата знаменательная!
Какая именно дата, я уже не спрашиваю. Дат этих… не на каждый день, но на каждую неделю, и с избытком, и все — знаменательные. Было когда-то что-то… и это когда-то что-то попало в коммунистические Святцы, и всё, не сотрёшь! Хотя если пытаться разобрать критически… впрочем, критически нельзя, нужно Верить.
Комсорг наш из тех, что святее Папы Римского быть пытается — очень уж ему хочется стать не просто комсоргом, а освобождённым[i], но желающих много, а мест — мало. А он — Фрадкин, а не Иванов и не Алиев, что значит, пригляд за ним плотный.
Последнее — в минус, но одновременно и в плюс. Фрадкин наш, этакий шабес-гой[ii] наоборот, хочет комсомольскую и партийную карьеру больше, чем кушать, и очень старается, горя сам, и не светя, а скорее — поджигая других. Этакий пример интернационализма…
… но по мне, он скорее козёл-провокатор[iii], и верит ли он в то, о чём говорит, большой вопрос.
Сейчас, в настоящее время… не знаю, вот честно, не знаю! Наверное, хватает и искренних коммунистов, по крайней мере, на низовых должностях.
А после… сам я этого не застал, но когда выезд из СССР стал более-менее свободным, все эти комсорги-парторги рванули первыми. В Израиль, в Америку, в Германию… независимо от национальности — действительной, или по паспорту. Сразу вспомнили, что они — евреи, немцы, поляки… или просто, возможность была, без привязки к какой-либо национальности.
— К дате, а⁈ — он забегает вперёд, заглядывая в глаза и мешая идти. Невысокий, щуплый, с пронзительным немигающим взглядом и невероятно настырный, он как идеологический репей.
Выясняется (хотя я и не спрашивал), что дата эта — тридцатого декабря, день образования СССР в тысяча девятьсот двадцать втором году, и он, Фрадкин хочет…
— Отцепись, а? — грубо прервал я его, — Я из-за тебя на работу опоздаю!
… и опоздал.
— Да комсорг наш, Петрович! — прыгая на одной ноге, пытаюсь попасть в штанину и не выпрыгнуть с самодельного коврика, подстеленного под ноги, — На проходной выцепил, зараза такая… вон, погляди!
Придерживая одной рукой штаны, сунул наставнику пальто, нужным рукавом в лицо.
— Вот же… — помягчел Петрович, — я бы за такое…
— Кхе! — спохватился он, вспоминая о педагогике и закуривая.
— С трудом удержался, — признаюсь наставнику, накидывая наконец на плечи куртку и выходя вслед за ним, — А уж по матушке как хотелось!
— Это да, — зубасто ухмыльнулся слесарь, — Нехорошо, конечно, когда по матушке, но так-то, в три-три загиба все пожелания завернуть по необходимости, оно никогда и нигде лишним не будет! Ну и что хотел?
— А в комсомол звал, — пожимаю плечами.
— Ну… — дело, пыхнул Петрович, ну ходу пожимая руку какому-то знакомцу, — а ты что? Дело хорошее, и в цеху один ты остался из молодёжи, кто в комсомол ещё не вступил.
— А я что? — моментально потею, — Петрович, ну ты же нашего комсорга знаешь!
Мучительно ищу слова и доводы, и наконец, после томительных секунд, нахожу-таки.
— Он же… он же зуда с самоподзаводом! — цитирую сказанное некогда самим Петровичем, на что тот только кхекает озадаченно, битый собственным козырем, — Был бы нормальный комсорг, а не этот…
Машу рукой, и, тут же, предупреждая несказанное ещё наставником, продолжаю на волне вдохновения: