Василий Немирович-Данченко – Близнецы святого Николая. Повести и рассказы об Италии (страница 36)

– Да!

– Ничего не понимаю. Он не из таких, которые легко увлекаются.

– Вот и еще… «Он удивительно разнообразен. Брешиани точно гениальным скульптором отлит в одну и ту же форму. У Моини игра всегда в зависимости от настроения, от новой пришедшей ему в голову мысли. Мы видели его два раза в Цезаре, и были изумлены. Так резко одно исполнение отличалось от другого… Оказывается: недавнее исследование Чезаре Канту[70] вполне изменило взгляд молодого артиста на это лицо. И еще – попробуйте послушать Брешиани с закрытыми глазами – вы потеряете все. Сделайте тот же опыт с Моини – и вы сердцем поймете, что этот…»

– Да что он заладил: Брешиани да Брешиани. Дался я ему! Сравнивал бы его с другими артистами. Мало ли нас…

Секретарь живо понял настроение патрона, свернул газеты, положил их на сетку и тихо вышел из купе.

«Новые боги! – горестно задумался великий муж. – Новые боги и сейчас же старых долой с пьедестала и вдребезги! Ото всех я ожидал этого, но никак не от Ладзаро… Верно, в самом деле Моини чем – нибудь напоминает меня – не может быть иначе. С чего бы его постоянно сравнивали со мною. Однако, должно быть, и зритель теперь изменился… Ценит искренность, простоту, скромность. В мое время он другим был… Что это? Уж не евангельское ли: последние будут первыми. Нет, нам приходилось постоянно доказывать свое превосходство над толпою. Неужели другой народ пошел? Бывало, вы – чудо. Вас разглядывают в бинокли. Умей быть красив, но берегись искренности. Ее не прощали. Никому не было дела до твоего сердца. Публика не хотела, чтобы ты походил на каждого. Если у тебя оказывались те же чувства и мысли, что и у нее, она перевертывала бинокль, и ты уже являлся ей жалким лилипутом. Поневоле мы привыкали к картинности, величавости. Нам предстояла трудная задача. Мы могли быть в обществе или царем или забавой. Сумей сделаться первым, чтобы не опуститься до второй… И короноваться мы должны были сами… Равенства не оказывалось вовсе. В этом, что ли демократизация великих артистов, не понимаю? Матильда Серао обвинила нас даже в некотором шарлатанстве. Да ведь сначала никто не бывает шарлатаном. Такими нас делала зала, возводя часто своих любимцев на несоответствующие пьедесталы. Ей нужны были идолы, и если они ее не обманывали, она их разбивала и ставила себе новые. Всех чудес Моисея оказалось недостаточно: толпа, площадь все – таки воздвигла себе тельца. Ей истуканы более по плечу, чем божество… Искренность, свобода ошибаться! Мы что – то не слышали об этом. Мы не могли играть сегодня так, а завтра иначе. Значит из двух раз, из двух тонов один был неверный? Поневоле отливались в одну и ту же форму… Нервов бы не хватило на другое.

Бывало и так, что взял не настоящий тон – держись его. Молодым богам толпа прощала уверенность в успехе, гордо поднятую голову, даже презрение к ней… Но, усомнившись в самих себе или постарев, мы должны были за это расплачиваться ужасно, и та же толпа, как Шейлок[71], брала с нас жидовские проценты».

XXXIII

Он сам не сознался бы, но этот внезапно вынырнувший соперник мучил его чем дальше, тем больше.

В самом появлении Моини было что – то странное. Обыкновенно случается так: перед бесспорным, настоящим и крупным успехом о молодом артисте начинают говорить, писать. Отмечают, что он подает надежды, делают ему указания, и имя, мало – помалу, растет. A тут вдруг явилась готовая слава и при этом все в один голос упоминают, что артист до сих пор нигде не выступал. Ведь это только Афина Паллада явилась из головы Зевса во всеоружии… Так – то мифология! A тут действительность сыграла штуку куда удивительнее. Ведь если он на сцене как дома, так где – нибудь же он привыкал к ней?

В Москве Брешиани справился у своих: быть не может, чтобы театральные журналы уже не напечатали портрета восходящего светила. Ведь Моини, по его мнению, из молодых да ранних. Едва ли он пропустит такой случай – еще плюс прибавить к блистательной рекламе. Нет – нигде о нем ни черточки. Видимое дело, он и не подписался на эти продажные листки, иначе они трубили бы о нем во всю мочь. Только одна «Scena Illustrata» (все – таки почестнее других) сообщила читателям, что, несмотря ни на какие усилия, она до сих пор не могла достать фотографии Моини… «Оригинальничает, верно! – объяснял по – своему Брешиани. – И умно оригинальничает. В нашей Италии, сбитой с толку рекламами, если и удастся выдаться, так пренебрежением к рекламе. С одной стороны крупный успех, с другой – изумительная скромность, которою менее всего отличается наша братия. Как не кричать о таком выродке!»

В одном журнале он нашел даже целый ряд сплетен о новом трагике. Он – де высокого происхождения и аристократическая семья, к которой он принадлежит, только с тем условием согласилась на его дебют, чтобы никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах имя его не было объявлено ни в афише, ни в печати.

Еще через две – три недели этот Моини сделался кошмаром для Карло Брешиани. В самом деле, уже не одни неаполитанцы сравнивали с ним молодого артиста, в римских газетах начали появляться те же параллели, причем преимущество отдавалось дебютанту. Оттуда это проскользнуло в Милан. Из Милана в немецкие издания, и московский импрессарио, ничтоже сумняшеся, с счастливой улыбкой объявил Брешиани, что на следующий год он непременно покажет русской публике Моини.

Таким образом «великий старик» еще не видал его, а уже тот становился ему поперек дороги. Миланцы тоже писали у себя: «Пора нам освежить театр новыми силами. Нельзя же вечно преподносить одно и то же блюдо. Положим, Брешиани гениальный артист, но ведь и от гениального артиста надо отдохнуть». И трагик бесновался, срывая раздражение на неповинном секретаре, который только таращил громадные черные глазища, ничего не понимая.

Карло Брешиани был далек от того, каким он казался хотя бы три месяца назад. Тогда он ко всему относился с высоты величия, а теперь внезапно сделался подозрительным, нервным и до мнительности чутким. Однажды его вызывали не так, как всегда. Кончался спектакль – накануне ему раз двадцать пришлось выйти, и он проклинал «варваров», не щадящих артиста. Сегодня ему пришлось раскланяться с публикой не более десяти. Еще недавно он бы обрадовался, а тут вдруг потемнел, заперся на весь вечер, никого не пустил к себе (у него собирались после спектакля), а утром поручил секретарю разведать, не было ли чего о Моини в русских изданиях, а если было, то не проводили ли и тут сравнения с ним, Брешиани.

В то же время чужой успех где – то далеко, в стороне от края, в котором он теперь играл, так пришпорил его, что он сделался великолепен. Еще никогда он не достигал такого изумительного блеска. Он перерос самого себя. У него и тут нашелся старый приятель, помнивший его молодым.

– Что с тобою? – изумлялся тот. – Ты мне напомнил себя лет тридцать назад.

– Так… Молодежь выступает. Нельзя слишком опускать рукава.

– Ну, тебе нечего бояться сравнений..

– Однако, их делают..

– Не обращай внимания. Ты совершил эпоху в театре – довольствуйся этим.

– Прибавь: и уступи место другим.

– Ну, короли редко отрекаются от престолов… И во всяком случае помни, что на хлысте далеко не уедешь!

Он только рассердился – и ничего более.

Оставаясь один, он не без горечи думал о том, что его мечта умереть на сцене, пожалуй, не сбудется.

Ведь быть вторым на ней он не захочет, а уйти силы нет. И кстати ему вспомнился эпизод из далекой молодости. Он уже сделал себе имя, но еще не гремел на всю вселенную. Его пригласили играть в Рим, где заболел крупный трагик. Отменить спектаклей нельзя было, абонемент оказывался разобранным. Как и в первое свое появление в ответственной роли, так и теперь Брешиани смело принял приглашение. На предупреждения робких приятелей: «Смотри, ведь там публика привыкла к Арнольди» – он отвечал довольно – таки жестоко: «Вот я этой старой кляче собью копыта». А если и он теперь стал такой же старой клячей и тот же Моини так же, как и он когда – то, похваляется между своими «сбить ему копыта»? Суровый закон возмездия!

Так вот тогда в Риме, он, как Цезарь, – пришел, сыграл и победил. Успех ему достался крупный. Такой, какого жители вечного города не могли запомнить. Кардиналы, переодевшись, ездили в закрытые ложи. О нем говорили у папы, и святой отец хотел в Ватикане поставить что – нибудь из священной истории. Нашли даже поэта, который написал драму «Маккавеи» – да Брешиани отказался играть. Уж очень дубоваты были стихи… Арнольди скоро выздоровел, хотел помериться силами с ним и в первый же раз показался в трагедии «За знамя» Тогда она делала шум, была в моде. Публика выслушала любимца… в почтительном молчании! Кончился спектакль, ему поаплодировали из приличия, и только. Арнольди вновь заболел, а Брешиани остался на сцене. Старый трагик потом оправился, торжественно простился с театром, даже при всей труппе обнял молодого победителя. И с тех пор каждый спектакль Брешиани видел его сидящим в партере. У него не было силы расстаться с искусством. «Нельзя играть – буду хоть зрителем». Только в антрактах, глядя на него в отверстие, проделанное в занавеси, Карло видел, как Арнольди вдруг опускал голову. А раза два заметил даже, что тот вытирает слезы. «Смотреть и слушать там, где я привык царствовать, ужаснее для артиста нет ничего». Неужели и ему придется когда – нибудь так…