Василий Немирович-Данченко – Близнецы святого Николая. Повести и рассказы об Италии (страница 34)

XXIX

В конце октября великий муж неожиданно оставил виллу.

Бедная жена его едва успела с ним проститься. Он не счел нужным сообщить ей, что переговоры с Россией у него возобновились опять. Ему предлагали турне, которое должно было начаться Одессой, продолжаться Харьковом, Киевом и закончиться Москвою. Карло Брешиани не хотелось ехать. Его утомляло наше отечество – но сезон был свободен, отдыхал он достаточно и скоро бездействие начало его томить, так что он даже придирался ко всем окружающим. Когда его агент сообщил ему о новых предложениях с севера – он отвечал: принимаю, и только вечером накануне отъезда, приказав лакею уложиться – объявил жене:

– Мы расстанемся теперь.

– Как? Разве ты едешь?

– Да… Завтра чуть свет. Ты еще будешь в постели.

– Как же это!? Куда? – растерялась она окончательно.

– На этот раз далеко. Через Венецию и Вену в Одессу. А там будет видно.

– Карло, в твои годы!?

Он засмеялся.

– Я еще на тот свет не собираюсь. Брешиани сойдет со сцены только тогда, когда найдется новый Брешиани. Пока у меня нет соперников. На пятнадцать лет меня хватит. Да и во всяком случае, таким, как я, надо умирать на подмостках, при свете рампы. Это то же, что для полководца боевое поле. Переживать себя не следует… Тебе сын не писал ничего?

– Я имею от него сведения чрез Эмилию.

– Ты и сама к ней поезжай. Охота тебе здесь оставаться одной.

– Да, разумеется.

И только. Уходя к себе наверх, он так же, как и всегда, пожал ей руку. Старуху так было и толкнуло к нему, но она во время удержалась. Гениальный супруг ее только бы удивился, или еще хуже, ответил ей шуткой: «Мы – де слишком стары – я для Ромео, ты для Джулиетты. Под гримом – пожалуй, но без него – нет, не годимся».

В спальной он собрал кое – какие нужные ему бумаги. Чемодан был уже уложен. Большим багажом и его отправкою заведовал секретарь, пребывавший для сего в Милане. Значит ему не о чем было заботиться больше. Он заснул спокойно и ровно, как всегда. Солнце еще не поднялось настолько, чтобы ярко осветить вершины заозерных гор – как к нему в дверь постучали. Старик проснулся, взглянул на часы и быстро оделся.

– Пора? – отворил он дверь. – Экипаж готов?

– Да.

– Выноси чемодан.

– Ты не напьешься кофе? – Показалась в дверях его жена.

– Напрасно ты вставала. В Милане мне ждать целый час. Успею там.

Всё было покрыто утренним туманом. Он пеленою лежал на озере. Деревья курились. Влажные цветы пока не раскрывали лепестков… В горах по ущельям и лощинам лежали тучи… Одна поползла медленно – медленно, затянула Блевио и замерла. В Черноббио еще спали. На улицах ни души… Сонно по дороге смотрели виллы – точно сквозь густые вуали. Их ставни были заперты. Из долины Киассо повеяло холодом. Там туман струился, как влага, и в нем едва намечивались вершины деревьев, хотя даль уже была чуть тронута солнцем. Дома в низинах, где мгла была гуще, казались озябшими. Кони, желая согреться, бежали шибко, хотя кучер и не понукал их, только и думая о том, как бы ему поплотнее закутаться в плащ. Скоро колеса миновали Тавернолу и Ольмо с их бананами, камелиями, бамбуками и магнолиями, с водопадами гелиотропов, струившимися со стен богачей, – и экипаж застучал по мостовой Комо…

– Как раз вовремя! – встретил его на станции секретарь, уж прибывший сюда из Милана.

– Билеты взяты?

– Да. Все. Вот они – до Вены.

– Багаж?

– Сдан, пойдет с нами… Биаджиоли доставил новые парики, вышли великолепно. Моргана для «Макбета» сделал такую кольчугу, как ему еще ни разу не удавалось. Винченцо ди Кастро – приготовил рисунки новых костюмов для «Спартака» и «Аннибала». Весь падуанский университет перерыл.

– Хорошо выполнил их Моргана?

– Профессор в восторге…

Но, сев в вагон, Карло Брешиани уже не слышал, что ему тот рассказывал. Зачем ему знать, люди ему служили надежные. Слишком много получали, чтобы быть иными. Всё, разумеется, будет, как следует, и ему не надо входить в мелочи. Тем более, раз началось дело – голова его опять заработала над теми или другими типами, которые ему придется создавать. Хотя когда – то он сам смеялся над этим, повторяя свое любимое выражение: «Парики новые, а роли старые!» И ни разу за это время у него даже и не мелькнуло воспоминание о сыне. Где он и что с ним – не всё ли равно? Он тоже «надёжен» и делает свое… Между ними мало общего, и ежели они даже и вовсе не встретятся – неважно! Это дело жены – пусть она о нем и заботится.

XXX

Туман, туман и туман.

Карло Брешиани всегда приезжал в Россию осенью, и ему казалось, что он с головою погружается в чудовищную бездну, переполненную мглою. Мгла окутывала поезд, в котором он несся по необозримому простору, мгла тяжелым игом лежала над ознобленнными городами, где он останавливался. Мгла смотрела ему в окна, когда он просыпался утром. Мгла покрывала его платье, лицо и руки влагою, когда он ночью возвращался домой. Тусклыми желтыми пятнами расплывались в ней огни фонарей. Днем дома и улицы казались намеченными карандашом и растертыми неопытною рукою. Всё теряло определенность, казалось смутным, неясным… Очертания сливались с бесконечностью, часы растягивались в вечность… Невольно являлось общее впечатление чего – то необъятного, но серого, слепого, бесформенного. Чудовищный хаос, и в нем начинающаяся жизнь складывается еще призраками, фантомами…

Отовсюду на чуждого человека веяло скукою – и только дома, закутавшись у горячо нагретой печи, Карло Брешиани отогревался. Его труппа, особенно женщины – мечтали о солнце, как о празднике. «Великий муж» оказывался даже выше этого. Он говорил: «Солнце должно быть у каждого в душе», и успокаивался. Со стороны ему казалась «публика» – ведь он только по ней мог знакомиться с непонятным ему краем – принадлежащею к совсем иному миру. То она погружена в оцепенение, замкнута, хмура, то выходит из этого состояния, для таких порывов, которые утомляют и часто доводят его до озлобления. Кончался спектакль, и вдруг растрепанные бабы и осатанелые молодцы кидались к самому оркестру и точно делали нечто важное и необходимое – орали, орали и орали. Орали охрипшими голосами. Случалось даже, не глядя на сцену и оборачиваясь к уже пустеющему партеру. Иные выполняли это зажмурясь и как – то глупо приседая, будто выдавливали из себя дикие и неприятные звуки. Третьи бесновались – лезли на барьер, продирались к рампе, зачем – то махали шапками, не было шапок – руками. Те, которым не удавалось добраться в партер – врывались в чужие ложи и оттуда проделывали всё тот же шабаш. Стоя за кулисами – Брешиани никогда не выходил сразу, – он наблюдал за этими лицами, и ему вспоминалась пляска дервишей – крикунов в Константинополе…

Если его игра приводила в пафос, давала мгновения чистого и благородного наслаждения – разве они могли выражаться так? Подъем нервов предполагал некоторое утомление, а тут начиналась шальная вальпургиева ночь. Если бы он был знаком с нашими сектами, сказал бы – хлыстовщина. Чудилось, что этим людям надо зачем – то одурманить, закружить, заорать себя. Им почему – то необходимо забыться, подавить в душе что – то властное, сильное. Потом вытирая лбы и шатаясь они отходили прочь с остеклевшими или налитыми кровью глазами.

Брешиани выходил на вызовы – сам теряя память, сколько раз это было… Десятый, пятнадцатый, двадцатый – а растрепанные бабы и озверевшие молодцы всё продолжали дико выкрикивать его имя, неистово хлопать и стучать ногами… Как у них ладони не обратятся в подушки! – злился утомленный артист и, наконец, решительно запирался в уборной… Выходил режиссер, ясно и толково объявлял: «Карло Брешиани уехал домой!», но «дервиши – крикуны» всё продолжали и продолжали.

Тушили огни. Гасли свечи в коридорах – в залу входили лакеи и полиция, и только тогда шабаш оканчивался здесь, чтобы начаться на улице, у театрального подъезда… Карло Брешиани в свое время в Америке для рекламы нанимал, бывало, рабов – негров, которые отпрягали лошадей от его экипажа и торжественно везли его домой через весь город, но он глазам не верил, видя, что то же самое проделывают люди, по – видимому, образованные, интеллигентные, и притом свободные – не невольники – не дети и отцы невольников! Сначала ему казалось, что это режиссер поденно, или, лучше сказать, понощно законтрактовывает уличную рвань, создавая таким образом артисту потрясающие успехи. Он спросил. Тот только удивился.

– Помилуйте. Да разве им можно платить? Они сами втридорога расходуют за места в театре. У нас всегда так. Вы бы послушали, что было, когда приезжала Элеонора Дузе.

– Чего же они это? – уж ничего не понял Брешиани.

– Так… жизнь слишком бледна, замкнута, ну и отводят душу.

Старый итальянец, долго живший в России, по – своему объяснял это.

– Видите ли, Россия – страна другая. У вас всякий поет, где ему угодно – на улице, в саду, на площади. Здесь – нужно же людям крикнуть. Ведь живые они. Ну, вот и пользуются театром. Тут никто помешать не может. Тебе тяжело. А вот Эрнесто Росси так любит подобные приемы. Он говорит, что только в России его ценят и понимают.

– Нет… Верно, кто – нибудь им платит за это.

Этот же старый итальянец, получавший периодические издания со всех концов своей родины, раз сообщил артисту, придя к нему в уборную.