Василий Немирович-Данченко – Близнецы святого Николая. Повести и рассказы об Италии (страница 29)

– Давно вас не было видно! – встретил его рыжий Луиджи, лодочник, учивший его когда – то грести.

– Да!

– Я уж думал, вы уехали… Не бойтесь, я поберегу вашу «Эмилию».

Так звали его щеголеватый челнок.

– А если тебя наймут.

– Ну вот. Откажусь. Скажу, что занят.

Несколько прохожих узнали Этторе. В кафе, где собирались его друзья, было пропасть народу. Обыкновенно все встречали Брешиани радостными восклицаниями. Теперь его поразило, что они сконфуженно кланялись, наскоро жали руку и с странным выражением в лицах притворялись очень занятыми разговорами между собою. Точно каждому во что бы то ни стало хотелось отделаться поскорее от молодого человека. Вон один, даже деньги ему должен, всегда чуть не на шею ему кидался, а теперь, заметив приятеля, круто отвернулся и весь погрузился в какой – то, по – видимому, страшно интересный и многозначительной разговор с буфетчицей.

«Что с ними такое?» – ничего не понял Этторе.

– Эй, Пино!

Пино – один из самых близких его друзей, покраснел несколько, но быстро и горячо пожал ему руку.

– Послушай, Пино, скажи, пожалуйста, – громко заговорил Этторе, – что я подлость какую – нибудь сделал?

– Какую подлость?

– Почему же здесь все от меня отворачиваются? Даже этот вон блюдолиз, Чичьо, и тот стыдится подойти ко мне.

– Видишь ли, – замялся Пино. – Разумеется, со всяким может случиться и к этому надо относиться спокойнее.

– Что случится? К чему относиться спокойнее?

– Ты еще молод. Перед тобою вся жизнь… ты тысячу раз заставишь…

– Да постой, наконец. Объясни толком, в чем дело? Почему со мною говорить сделалось позорным? Утешить ты меня и потом успеешь. Почему мое знакомство компрометирует всех этих господ?

– Нет, совсем не то… Они сами думают, что тебе неловко и совестно… и потому. Я, понимаешь, я не придаю никакого значения… Со всяким бывают неудачи, и публика в маленьких городах особенно глупа. Тебе остается поскорее поправить дело…

– Клянусь тебе честью, я ничего сообразить не могу. Какая публика, какие маленькие города?

– Ну, брось об этом. Что за охота бередить рану!

– Тьфу! Пино, ей Богу, я пошлю к тебе секундантов, если ты сейчас не объяснишь мне, в чем дело.

– Видишь ли… Сюда писал Фаготти.

– Какой Фаготти, актер?

– Ну, да!

– Что же он писал?

– Вы были в одной труппе?

– Были.

– Вот именно. Он и сообщил о твоем несчастье брату, а тот…

– Клянусь тебе, я не понимаю, о каком несчастье идет дело.

– Ты… прости, сам требуешь этого… Ты ведь не понравился в Фаэнце?

– Кому?

– Ну… публике.

– Я не понравился публике в Фаэнце?!

– Я уж тебе всё расскажу. Фаготти писал, что ты провалился так, что импресарио Морони должен был разорвать контракт с тобою. Публика тебя принимала слишком грубо – свистела, шикала. Одним словом, полное фиаско!

Этторе расхохотался. Сначала ему сделалось только смешно.

– Он даже называет это фиаско «беспримерным!» Ну, чтобы спасти дело, по совету всей труппы, Морони твои роли передал ему, Фаготти, и теперь делает полные сборы.

– Фаготти заменил меня?

Этторе опять расхохотался.

Как вдруг, его что – то по сердцу ударило.

– Как, и этой глупости верят?

– Ты видишь.

– Верят, зная меня? И кому же – хвастуну, бездарному кривляке!

– Он объяснял, что ты держался только именем отца.

– Да ведь я никогда им не назывался.

– Да, но все знали, кто ты.

– Значит, с одной стороны отец, с другой Фаготти. Нет, это слишком. Так можно ослепнуть от бешенства. Господа, – громко заговорил он, – неужели вы верите этому мерзавцу Фаготти?

– Позвольте, – выскочил маленький черномазик на кривых ножках, – Энрико Фаготти – мой знаменитый брат.

– Ах, так это он тебе писал. Знаменитый! После этого ты, пожалуй, явишься Аполлоном Бельведерским. Похоже! Также как твой знаменитый осел на меня. Пошел вон отсюда! С тобою мне нечего разговаривать.

– Это оскорбление. Я вызываю тебя…

– Выпрями сначала ноги, вулканово отродье. Господа, мне совсем не дорог мой успех в Фаэнце. Я знаю, что в жизни каждого человека бывают удачи и неудачи. Росси освистан в Триесте и он все – таки Росси. Но, клянусь честью, все, что сообщил вам в своем письме «знаменитый Фаготти» – ложь от начала до конца. Понимаете, ложь.

– Да ведь это и в газетах.

– В каких?

– В «Rivista Melodrammatica», в «La Scena» и других.

– Это значит, всюду, где абонирован Фаготти. Ах, негодяй, негодяй!

– Да разве этого не было? Послышалось отовсюду.

Он только с презрением обвел их глазами.

– Я оставил Фаэнцу потому, что мой отец потребовал этого. Поняли? Мне приходилось или разорвать с отцом…

– И отказаться от его миллионов! – подсказал тот же Фаготти, – на свое горе.

Этторе развернулся и дал ему пощечину.

– Я убью тебя, гадина. Можешь передать этот подарок твоему «знаменитому» брату.

XXIV

В другое время Брешиани сам смеялся бы над собою и над своим «знаменитым» соперником и… победителем, Фаготти. Но теперь ему было не до того. Приподнятые нервы заставляли артиста видеть всё в крайне мрачном освещении. В самом деле, лучшим его достоянием, образами его фантазии, его умом, его знанием, воспользовался другой, да еще и опозорил его перед людьми, до сих пор чуть не молившимися на него. В Италии народ живет театральными впечатлениями. Проворовавшийся осужденный банковый Ванька – Каин, бандит, кто хотите, может держать голову высоко, но освистанный артист никогда. Его положение безвыходно. Это паршивая собака, в которую каждый проходящий сопляк безнаказанно запускает камнем. Сестра, жена, любовница – первые чувствуют его стыд. Он и на них бросает нечто до нельзя отвратительное. Тут всё забудут, но провалившемуся актеру нужно несколько сезонов блестящего успеха, чтобы о нем начали говорить как о человеке, стоящем чего – нибудь поболее картофельной шелухи.

Этторе не находил себе места. Сообщить об этом матери значило в конец расстроить ее. Старушка, несомненно, слегла бы, болея душою за сына. Она и так всё это время прохворала. Ссоры детей с отцом дались ей недаром. Кинуть великому Карло Брешиани упрек – «вот – де чему я подвергаюсь из – за тебя», нельзя. Он склонен был бы поверить, что сын его действительно провалился. Мало ли таких прошло и кануло в Лету на его памяти. Но тем не менее, нужно было действовать, во что бы то ни стало и как можно скорее. Ведь сплетни и клевета растут. Тот же Фаготти, очевидно, во все концы Италии написал о своем успехе и о фиаско соперника. Теперь понятен этот хам. О, разумеется, подобная низость не сойдет ему даром. Этторе был не из тех, которые позволяют оскорблять себя безнаказанно… Но следует предпринять что – нибудь сейчас же, сию минуту…

Редакции театральных изданий, печатавших заведомую ложь, были в Милане. От Комо до Милана всего час с минутами, и на другой же день утром молодой человек летел туда. Он не видел еще статей, о которых ему говорили вчера, но при одной мысли о них вся кровь кидалась ему в голову. Спутники по вагону с недоумением смотрели на него, когда он вскакивал с места и бормотал про себя. Они даже многозначительно переглядывались и качали головами: «У него – де не все дома!» В Милане он сел в первый экипаж.

– Живо. Via Monte Napoleone.