Василий Молодяков – Япония в меняющемся мире. Идеология. История. Имидж (страница 11)

«Система образования ориентировалась на подготовку персонала для участия в массовом выпуске серийной продукции. Какие же сотрудники были нужны предприятиям, ориентирующимся на массовый выпуск серийной продукции? Во-первых, люди с терпеливым характером, умеющие превозмогать невзгоды. Во-вторых, люди уживчивые, склонные к сотрудничеству с коллегами. В-третьих, люди с идентичными моральными принципами, идентичным уровнем знаний и навыков. В-четвертых, люди лишенные самобытности и творческих устремлений» (с. 60).

Прерву цитату. В трех первых качествах ничего худого нет. Оценка четвертого – дело вкуса. Сакаия продолжает: Такой стандартизированный подход выхолащивает из образования всю его прелесть, подавляет всякую оригинальность мышления и индивидуальность учеников, но, – продолжает Сакаия, – в то же время, как ни странно, дает прочные общие знания и умения, вырабатывает привычку преодолевать трудности, в общем приводит к определенным положительным результатам. Стандартное образование оказывается весьма эффективным для подготовки рабочей силы, предназначенной для выпуска массовой стандартной продукции» (с. 60).

Если перевести сказанное на более прозаический язык, становится ясно, что правящей элите, требовались стандартизированные, беспрекословно послушные исполнители, с четко определенным набором знаний и навыков. Одним словом, винтики, полностью подконтрольные «мастеру». Каждый необходим для функционирования механизма в целом, но в любую минуту может быть заменен точно таким же запасным винтиком.

«Именно людей с перечисленными выше качествами готовила японская система образования. В этих целях, начиная с начальной школы и кончая средней школой второй ступени, существовала система обучения по месту жительства, преподавание во всех школах было унифицированным. Усилия преподавателей были сосредоточены не на развитии у детей позитивных задатков, а на преодолении имеющихся у них недостатков. Как следствие, многие дети (и, в первую очередь, наиболее одаренные из них) превратились в стандартных людей, лишенных как достоинств, так и недостатков» (лекция 2002 г.).

Опять-таки я не возьму на себя смелость оценивать японскую систему образования по шкале «хорошо – плохо». Могу сказать одно: она потрясающе эффективна. Построение интеллектуального общества потребует от Японии нечеловеческих усилий именно потому что существующая система столь эффективна. Она полностью соответствует поставленной цели – поставляет в нужном количестве (в последнее время даже с избытком) винтики отличного качества. Описанный Сакаия тип – при наличии у него необходимого количества материальных средств – это еще и тип идеального потребителя. Только какое это имеет отношение к интеллектуальному обществу?

Превращения «японского духа»

Как известно, в прошлом японская элита, отвечая на внешние вызовы, стремилась сочетать «иностранную технику» с «японским духом». «Техники» сегодня у японцев и своей хоть отбавляй, а вот с фундаментальной наукой и интеллектуализацией общества дело обстоит не блестяще. Более того, японские интеллектуалы все чаще говорят о постигшем их «духовном кризисе» или «кризисе ценностей».

Вопрос национальной самоидентификации или осознания своей национальной сущности (англ, national identity[39]) является ключевым в процессе развития национального самосознания любой нации. Кто мы? Каково наше место в мире? Какова наша миссия? Эти «проклятые вопросы» существуют всегда. В каждую историческую эпоху национальное самосознание отвечает на них по-разному, и этот «ответ» является одной из главных характеристик эпохи.

Поражение во Второй мировой войне обернулось для Японии политическим, идейным и духовным крахом, тотальным кризисом национальной самоидентификации. Прежние идеалы рухнули почти все (за исключением императора, вера в которого тоже переживала кризис). Всё надо было начинать с нуля. Послевоенное «перевоспитание» Японии оккупационными властями, конечно, было не столь абсолютным, как в Германии, но тоже наложило ощутимый до сих пор отпечаток на национальное самосознание японцев. Им был привит не только «комплекс вины» за развязывание войны на Тихом океане (ныне на исключительной ответственности Японии настаивает лишь небольшое количество японофобов и любителей сенсаций), но и сознание того, что ответственность за войну и военные преступления (многие из которых, как потом выяснилось, оказались преувеличенными) несет весь народ, что японская агрессия является закономерным итогом всей истории страны. С некоторым огрублением можно сказать, что «быть японцем» стало стыдно. Сравнение послевоенных реформ с реформами эпохи Мэйдзи стало общим местом, но разница между ними колоссальная. Мэйдзийские реформы проводились правящей элитой Японии по собственному сценарию и, по крайней мере, в большинстве их присутствовал «японский дух», в то время как послевоенные реформы проводились принудительно и в самом что ни на есть «западном духе».

Окончание оккупации в 1952 г. принесло определенное освобождение и национальному самосознанию. На первый план снова выдвинулись такие традиционные добродетели, как труд и прилежание, направленные ныне исключительно на мирное восстановление страны. Чувства стыда и вины за прошлое, а также минусы образа страны в мире отчасти компенсировались такими факторами, как атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки и отказ от войны на вечные времена, закрепленный в Девятой статье Конституции 1947 г. (этот вопрос мы подробно рассмотрим в главе восьмой). Япония приобрела дополнительный образ жертвы, хотя бы отчасти компенсирующий образ агрессора.

После первоначальной реабилитации в собственных глазах (для определенной части общества она прошла быстро, для некоторых, похоже, не закончилась и поныне) японцам – для обретения новой полноценной национальной самоидентификации – предстояло реабилитировать себя в глазах окружающего мира. Признанные всеми успехи в экономике и социальной сфере захотелось дополнить статусом всемирно-значимой культурной сверхдержавы, к которому Япония стремится уже несколько десятилетий, но которого пока так и не обрела.

Своеобразной реакцией на недостаток мирового признания современной японской культуры (классическая в рекомендациях уже не нуждается) стали распространившиеся в 1960-1970-е годы теории нихондзинрон, «учения (или дискуссии) о японцах», которые мы рассмотрели в предыдущей главе. Большинство этих теорий имело если не научный, то наукообразный характер, а их пропагандистами наряду с журналистами и деятелями культуры активно выступали ученые разных специальностей. Социальный статус и престиж академических кругов в Японии традиционно высок, а их мнение, озвученное через СМИ, влияет на массовое сознание. Вместе с тем эти теории, как заметил один из ведущих исследователей нихондзинрон Косаку Ёсино, «не обязательно представляли эмпирическую реальность, а скорее образы, созданные для усиления Национальной – В.М> самоидентификации японцев»[40]. Большинство их, при внешней привлекательности, не выдерживало научной критики: никому не возбранялось верить в них, но следовало четко разделять веру и знание.

С вступлением страны в полосу кризиса в начале девяностых ситуация стала меняться. Конец «экономики мыльного пузыря», распад политической «системы 1955 года» с монопольным господством ЛДП, пробуксовывание экономических и административных реформ, серия скандалов, связанных с взятками и коррупцией в высших политических и бюрократических эшелонах, граничащее с преступлением бездействие властей во время землетрясения в Кобэ и инцидентов с «Аум синрикё» в 1995 г. – все это давало мало поводов для национальной гордости. Усилилось давление и со стороны окружающего мира: сначала Японию критиковали за пассивность во время «войны в заливе»; потом премьер-министры Хосокава Морихиро и Мураяма Томиити и даже сам император снова приносили извинения за действия японской армии в Азии перед Второй мировой войной и во время нее. Предметом ожесточенных международных дебатов опять стали «женщины комфорта» и «нанкинская резня», причем общественное мнение США заняло в них открыто антияпонскую позицию. Большинство японцев считало эти проблемы прошлого давно разрешенными, но им вновь настойчиво напомнили о «грехах отцов», не знающих срока давности.

Самобытность японской цивилизации и значение ее общего вклада в мировую культуру не вызывают более ничьих сомнений. Напротив, акцентирование внимания на исключительности «мозга японцев» вызывает только непризянь и насмешки. Японцы, особенно молодое поколение, все чаще идентифицируют себя как «граждан мира», как органическую часть мирового сообщества и не считают свою культуру непостижимой для иностранцев. Старшие тревожатся, как бы молодежь окончательно не лишилась национальной самоидентификации, но молодежи всегда и везде свойственны, во-первых, большая открытость ко всему новому, а во-вторых, подчеркнуто критическое отношение к идеям и идеалам отцов. Кстати, младшее поколение не всегда космополитичнее старшего: у отцов-космополитов дети вполне могут вырасти националистами.

Старики склонны порицать молодежь, но следует признать: у нынешних японцев большие проблемы с «японским духом». А ведь именно он позволял им выживать в условиях предыдущих витков глобализации, обеспечивал успешную адаптацию, которая позволяла цивилизации сохранить себя. «Японский дух» (это многозначное понятие каждый волен трактовать по-своему) – как основа любой традиционной цивилизации – по определению противоположен «современному миру» и глобализации. Прежние глобализации не победили Японию, но заставили ее напрячься и выйти из кризиса не менее сильного, чем нынешний. Нынешний кризис и нынешний виток глобализации Япония встречает духовно побежденной, каковой она продолжает оставаться после 1945 г.