Василий Молодяков – Валерий Брюсов. Будь мрамором (страница 96)

Я зачерпнул из Иппокрены Ложноклассическую муть. Читатель, огнь морей влей в вены, Вдвинь сталь пружин, как сердце в грудь. С душой совсем не стариковской Ареем мчусь на красный фронт. Се я, — советский Тредьяковский, Мчу в пристань коммунизм чрез понт.

Валерий Яковлевич редко отвечал на подобные выпады, но здесь нельзя было промолчать. «Тов. Арватов строит удивительный силлогизм: „Содержание равно словам; слова у Брюсова не новые; следовательно, содержание стихов антиреволюционное“. […] Если бы тов. Арватов взял на себя труд немного подумать, он увидел бы, что Ахилл в самом деле „эстетичнее“ Архипа, то есть пригоднее для поэзии. „Ахилл“ имеет огромное содержание, „Архип“ — никакого: это только собственное „крестильное“ имя и ничего больше. […] Конечно, это относится к тем, кто знает, кто такой „Ахилл“»^{30}. Ответ был напечатан и получил поддержку Луначарского, который позже язвительно заметил: «Только мелкой хулиганской наглостью можно объяснить то, что кое-кто из левых и молодых, часто, несмотря на свою новизну и молодость, абсолютно импотентных человечков, бормотал что-то такое об устарелости и одряхлении Брюсова»^{31}.

В защиту Брюсова выступил лефовец Асеев, хотя его статья «Советская поэзия за шесть лет», написанная в феврале 1924 года, увидела свет лишь много десятилетий спустя: «За последнее время установилась мода скопом набрасываться на „классичность“ форм Брюсова, упрекать во всех поэтических грехах вплоть до контрреволюционности. […] Когда это академическое, в конце концов, предположение подхватывается борзыми перьями, в свое время выщипанными тем же Брюсовым из общего хвоста критики, — становится противно. Противно, так как это начинает походить на травлю матерого зверя, случайно оставшегося одиноким. На травлю скопом, гуртом, без какого-либо риска А что Брюсов остался одинок и почему он остался одинок — над этим стоит призадуматься»^{32}. Асеев писал об идейных, социальных причинах его одиночества. Но были и сугубо литературные.

«Миг» завершался поэмой «Дом видений», которая редко включалась в посмертные «изборники» (ее нет ни в одном из четырех изданий Брюсова в «Библиотеке поэта») и никем не изучалась. Однако это не только одна из вершин брюсовской поэзии, но и автобиографический документ.

Душа моя — Элизиум теней.

Видениями заселенный дом, Моя, растущая, как башня, память! В ее саду, над тинистым прудом, Застыв, стоит вечеровое пламя; В ее аллеях прежние мечты На цоколях недвижны, меди статуй, И старых тигров чуткие четы Сквозь дрему лижут мрамор Апостату. Как же ты Вошла в мой сад и бродишь среди статуй? Суровы ярусы многоэтажной башни, — Стекло, сталь и порфир. Где, в зале округленной, прежде пир Пьянел, что день отважней, бесшабашней, Вливая скрипки в хмель античных лир, — В померкшей зале темной башни Тишь теперь. На бархатном престоле зоркий зверь, Привычный председатель оргий, Глаза прищуря, дремлет, пресыщен: Окончив спор, лишь тень — Сократ и Горгий; Вдоль стен, у шелковых завес, еще На ложах никнут голые гетеры, Но — призраки, навек сомкнувшие уста; И лишь часы в тиши бьют ровно, не устав Качаньем маятника двигать эры. Зачем же ты, Как сон и новый и всегдашний, Вошла в мой сад и бродишь возле башни? Там выше, По этажам, к недовершенной крыше, В заветных кельях — облики: глаза Целованные, милых губ рубины, Спалявшие мне плечи волоса, — И комнат замкнутых глубины Дрожат под крыльями произнесенных слов… Их, вещих птиц, в года не унесло! Их пепел фениксов, как радуги, Вычерчивая веера дуги, Слепит меня опять, опять И, волю воском растопя, Невозвратимостью минут тревожит. Чего же Тебе искать в незавершенной башне, Где слишком жуток сон вчерашний! В саду, Где памятники с тиграми в ладу, Где вечности и влажности венчанье, — В саду — молчанье, Свой мед кадят нарциссы Апостату, Над бронзой Данте черен кипарис, И, в меди неизменных риз, Недвижим строй в века идущих статуй.