Василий Молодяков – Валерий Брюсов. Будь мрамором (страница 95)

В глухом краю нечаянных сияний, Непобедимые в добре и зле, Живем на воле и не платим дани, А наши тени бродят по земле. Там плавится в огне тысячелетий Крутая жизнь, а здесь — пахучий дым. Живем недолго, ветру ставим сети, Не верим снам и славы не хотим. Ах, не утеха вереск у цистерны, Ни Кремль в Москве, ни в Риме Яникул! Но иногда двойник высокомерный Поет в ночи земному двойнику.

Р. Л. Щербаков записал рассказ Иоанны Матвеевны: «В поздний зимний вечер Валерий Яковлевич решил куда-то отправиться[91]. Я встала в дверях кабинета, раскрыла руки и говорю: „Валя! Уже темно, в Москве где-то стреляют, на Сухаревке промышляют воры и дезертиры… Посидел бы дома! В такие дни…“ Валерий Яковлевич остановился посреди комнаты, внимательно посмотрел на меня, снял меховую шапку, поставил палку, расстегнул шубу, присел к письменному столу, макнул ручку в чернильницу, перечеркнул на титуле сборника „Sed non satiatus“ и аккуратно вписал новое заглавие: „В такие дни“. Поднялся, взял шапку и палку, отстранил меня и ушел в ночь»^{17}. Сэ нон э веро, э бен тровато, а может быть, еще сильнее…

Сборник «В такие дни», вышедший в Госиздате в ноябре 1921 года, стал первой «советской» книгой Брюсова, стихи из которой — точнее, из первого раздела «В зареве пожара» — обычно представляли его в антологиях и служили материалом для рассуждений об «идейности» и «мастерстве». Заключаю оба слова в кавычки, потому что «идейность» означала зарифмованные лозунги, а «мастерство» — следование «лучшему и талантливейшему поэту советской эпохи». Разумеется, речь не о критике тех лет, а о посмертной канонизации «агитатора, горлана, главаря», под которого стали подгонять остальных.

Революционные стихи сборника — шаг навстречу новой власти. Об их политическом содержании мы уже говорили. В литературном отношении они традиционны, хотя автор осторожно пытался расшатать строгие формы. В остальных разделах он верен своим вечным темам: любовь, страсть, античные мотивы, историософские раздумья:

Когда во тьме закинут твой, Подобный снам Египта, профиль — Что мне, куда влекусь за тьмой, К слепительности, к катастрофе ль! Разрез чуть-чуть прикрытых глаз, Уклоны губ чуть-чуть надменных — Не так же ль пил, в такой же час Ваятель сфинксов довременных?

«В такие дни» — переходная и потому неровная книга. Но в ней очевиден творческий подъем, прилив вдохновения и энергии.

Не я ль, смеясь над жизнью старящей, Хранил всех юных сил разбег, Когда сребрил виски товарищей, Губя их пыл, предсмертный снег? Ах, много в прошлом, листья спадшие, Друзей, любовниц, книг и снов! Но вновь в пути мне братья младшие Плели венки живых цветов.

«За глаза […] это говорится у нас так: молодец Валерий! — писал автору 12 января 1922 года Борис Пастернак. — Это — про „В такие дни“, как и про Верхарна. Так говорится у моих друзей лишь еще про Белого, которого Вы не любите, и про Маяковского. Это — когда взят на всю жизнь тон идеального возраста: роста»^{18}. Он ни разу не высказывался о Брюсове в печати, кроме юбилейного стихотворения 1923 года, и не упомянул его имени в «Охранной грамоте», что выглядело странно, если не демонстративно. Брюсов же с начала 1920-х годов много и хвалебно писал о Пастернаке и даже испытал его влияние.

В марте 1922 года Валерий Яковлевич выпустил в издательстве Гржебина новый сборник «Миг». Он похож на «В такие дни» и по тематике, и по пропорциям, в которых там присутствуют революция, современность, история и любовь. Однако позднейшая судьба двух книг оказалась разной: не жалевшие похвал для первой, литературоведы обошли вторую вниманием.

Реакция современников была неоднозначной. Бывший футурист, а ныне «красный военспец» Иван Аксенов писал, откликаясь на «В такие дни»: «Нам интересен настоящий Брюсов в период настоящей революции, и сборник отвечает нашему интересу не только в тех его отделах, где автор прямо говорит о политике (это для него новости не составляет: он и в самых ранних своих книгах писал стихи этого рода), но и там, где он говорит о „вечной правде кумиров“, о мелькающих „ночах и днях“, которые до сих пор не могут ему примелькаться»^{19}. Эмигрант Константин Мочульский иронизировал в рецензии на «Миг»: «У Брюсова есть любовь к комбинациям, к композиционным трюкам, но самый материал ему безразличен. Он играет словами, как кубиками, складывает из них башни, домики, земли. Все ловко подогнано, но не построено. […] У Брюсова — вся механика наружу. Мы заранее знаем, какие готовятся „эффекты“; они не всегда удаются, но иногда, право, неплохи. Жаль только, что эффект никогда не может подняться на высоту художественного приема. Поэзия Брюсова — красноречие; стихи его — упражнения на заданные темы по классу риторики. […] Немного мифологии, немного истории с географией, немного точных наук — поэт может поклясться, что на любую тему он способен сочинить красивые стихи»^{20}.

В тексте Мочульский не упоминает название книги, а в заглавии рецензии она именуется… «Мне» («…и египетской царице Клеопатре», вправе добавить читатель). Понятно, что здесь опечатка, небрежность наборщика, но неужели это никого не удивило и не насторожило? В записях Брюсова приведен такой случай:

«Борис Садовской спросил меня однажды:

— В. Я., что значит „вопинсоманий“?

— Как? что?

— Что значит „вопинсоманий“?

— Откуда вы взяли такое слово?

— Из ваших стихов.

— Что вы говорите! В моих стихах нет ничего подобного.

Оказалось, что в первом издании „Urbi et orbi“ в стихотворении „Лесная дева“ есть опечатка. Набор случайно рассыпался уже после того, как листы были „подписаны к печати“; наборщик вставил буквы кое-как и получился стих:

Дыша в бреду огнем вопинсоманий.

В следующем издании книги — в собрании „Пути и перепутья“, я, разумеется, исправил этот стих, и в нем стоит как должно: „огнем воспоминаний“, но до сих пор я со стыдом и горем вспоминаю эту опечатку. Неужели меня считали таким „декадентом“, который способен сочинять какие-то безобразные „вопинсомании“! Неужели до сих пор какие-либо мои читатели искренне думают, что я когда-нибудь говорил об „огне вопинсоманий“».

Одним из самых яростных гонителей Брюсова оказался «Аннибал»: под этим псевдонимом выступал молодой критик Борис Масаинов. Он считал, что в сборнике «В такие дни» «уже нет прежнего мастера, когда-то почти безукоризненно делавшего свои стихи. Зренье и слух автора притупились, бессильные срывы говорят о начале тусклого умиранья его мастерства. […] Он пытается говорить по-новому, но из этих попыток ничего хорошего не выходит»^{21}. «Мигу» Аннибал вынес уничтожающий приговор: «От Валерия Брюсова осталось только одно имя, как поэт он уже умер. […] „Миг“ — только ненужная реплика бывшего премьера»^{22}. Досталось и «Последним мечтам»: «Автор, судя по названию книги, очевидно, считает, что его деятельность уже приходит к концу». За этим, со ссылкой на авторитет Айхенвальда, последовал окончательный вердикт: «До сих пор непонятно, почему Брюсова считали и считают самым крупным поэтом нашего времени. […] При ближайшем рассмотрении бросается в глаза вся его арифметика и высиженная мозаика слов»^{23}. Через четыре года Аннибал, даже не сменивший псевдонима, умильно вспоминал о том, как слушал Брюсова, и заявил, что именно тот написал «первые, по-настоящему хорошие, стихи о революции»^{24}.

В травлю — здесь это слово уместно — включились бывший сионист, а ныне пролеткультовец Семен Родов, интегрировавшийся в советскую литературу мстительный Лернер и пытавшаяся сделать то же самое не менее мстительная Парнок^{25}. Рекорды неприличия побил экс-футурист Борис Лавренев в ташкентском журнале «Новый мир»: «На меня поэзия Валерия Брюсова всегда производила острое впечатление встреч с ужасным, полуразложившимся покойником, сгнившим от духовного сифилиса, но вылезшим из неплотно закрытого гроба. […] Коммунистический Брюсов — это самый веселый анекдот российской революции, веселый и скабрезный. […] Каждое новое выступление побежденного звуком и эротическим бредом поэта только забивает лишний гвоздь в крышку его гроба. Брюсов умер. Почтим его память вставанием»^{26}. Десятью годами ранее Лавренев, еще под настоящей фамилией Сергеев, написал «Благоговейное посвящение Валерию Брюсову» (публикуется впервые по автографу из собрания автора книги):

Я душу скверную и мелкую В глухой сюртук запаковал, И с «Русской мыслью» в ловкой сделке я Свои дела облюбовал. Стихи слагаю — истерически Выдавливая каждый звук, Доходы числю методически, И счетов мне приятен стук, К продаже пробки предназначены, Карманы золотом полны, И цел мой дом и не растрачены Сокровища моей жены.

Правы оказались те, кто еще перед революцией грозил «гг. Брюсовым»: «За нами следуют свои Писаревы из народа, и они, не шутя, сведут с вами счеты»^{27}.

Особое место в хоре хулителей занял лефовский теоретик Борис Арватов, статья которого «Контрреволюция формы» звучала как донос: «Основная черта буржуазной поэзии заключается в том, что она резко противопоставляет себя действительности. Единственным средством для такого противопоставления оказывается формальный уход в прошлое — архаизм. […] Ахилл для нее „эстетичнее“ Архипа, Киферы звучат „красивее“, чем Конотоп. […] Брюсов всеми силами тащит сознание назад, в прошлое; он переделывает революцию на манер греческих и других стилей — приспособляет ее к вкусам наиболее консервативных социальных слоев современности»^{28}. Об упадке творчества Брюсова Арватов не писал. Он просто объявил его врагом. После этого напостовская пародия «Египетский профиль»^{29} выглядела почти дружеской: