Василий Молодяков – Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 (страница 6)
Весной 1919 года на службу в управление поступил Густав Хильгер, на протяжении четверти века игравший важную, хотя и не всегда заметную роль в советско-германских отношениях. Несмотря на это, он известен мало, а потому заслуживает подробного рассказа.
Сын немецкого коммерсанта, предки которого переселились в нашу страну в 1830-е годы, Хильгер родился в 1886 году в Москве и провел там большую часть жизни, став двуязычным не только лингвистически, но и психологически. Получив высшее образование в Дармштадте, он собирался уехать в Америку, но знакомый германский промышленник, родившийся и живший в России, переманил его обратно. В 1910 году Густав вернулся работать в Москву и через два года женился на дочери нового босса. Идиллию семейной и деловой жизни прервала мировая война: Хильгера арестовали и выслали в отдаленную деревню Вологодской губернии, выбраться откуда он смог только после Февральской революции. Знание русского языка и русских нравов сделало его главным ходатаем по делам немцев перед местными властями. После революции он неофициально, а после Брестского мира официально возглавлял различные комиссии по помощи и репатриации военнопленных. После разрыва дипломатических отношений в ноябре 1918 года Хильгер вернулся в Германию.
Для ведения переговоров в Берлин в конце 1919 года из Москвы приехал Виктор Копп, меньшевик, в годы мировой войны интернированный в Германии, а затем примкнувший к большевикам. Первым результатом совместной работы Хильгера и Коппа стали соглашения о взаимном учреждении специальных комиссий по делам пленных и интернированных (19 апреля 1920 года) и о придании главам комиссий статуса, близкого к дипломатическому (7 июля 1920 года): они получили право на шифропереписку, отправку и получение почты с курьерами и даже на выполнение консульских функций. Фактически это был шаг к восстановлению дипломатических отношений. Советскую комиссию в Берлине возглавил оставшийся там Копп, германскую в Москве — Хильгер, который 7 июня 1920 года выехал через Эстонию в родной город, к новому месту службы. Он стал главным представителем своей страны в Советской России, на свой страх и риск решая вопросы, от которых нередко зависела жизнь его соотечественников.
Как державы Антанты хотели использовать русских пленных в Европе против Советской России, так и большевики пытались сделать немецких и прочих пленных своим орудием. Венгры, как известно, составили один из ударных отрядов революции; чехи, напротив, еще в 1918 году выступили застрельщиками антибольшевистской борьбы. Немцы, несмотря на интенсивную пропаганду со всех сторон, старались не вмешиваться во внутрироссийские междоусобицы, хотя некоторое число распропагандированных приняло сторону красных и даже вступило в большевистскую партию. Одним из них был комиссар Роланд Фрайслер, по возвращении домой ставший активным нацистом, а после прихода Гитлера к власти — прусским министром юстиции и президентом Народной судебной палаты, направо и налево выносившей смертные приговоры «врагам рейха». В пробольшевистских симпатиях подозревался даже будущий главный идеолог нацизма Альфред Розенберг, уроженец Ревеля (нынешний Таллин), получивший диплом архитектора в Московском техническом училище (ныне МГТУ им. Баумана). Хильгер, большевиков не любивший, но считавшийся с их властью как со свершившимся фактом, стремился помочь соотечественникам скорее вернуться на родину, учитывая и возможность принятия ими коммунистической «веры»: чем быстрее они вернутся, тем меньше будет распропагандированных. Такую задачу поставило перед ним министерство иностранных дел.
Обмен военнопленными и интернированными ускорился после того, как Советская Россия 2 февраля 1920 года заключила мирный договор и нормализовала отношения с Эстонией. Чичерин назвал это «генеральной репетицией соглашений с Антантой», «первым опытом прорыва блокады» и «первым экспериментом мирного сожительства с буржуазными государствами». Двенадцатого июля мирный договор с РСФСР подписала Литва, тогдашняя столица которой Каунас стала еще одним «коридором» между Берлином и Москвой.
Советское правительство критически оценивало робкую и половинчатую дипломатию Берлина, хотя понимало причины и степень ее несвободы. Об этом откровенно и даже резко говорил Чичерин, выступая 17 июня 1920 года на заседании ВЦИК: «Рядом с господствующими державами мировой политики совершенно стушевывается Германия. Можно сказать, что у нее нет политики. Она как будто желала в противовес Антанте вступить с нами в экономические сношения, и в то же время она этого боялась. С другой стороны, в Германии есть элементы, которые желали бы активно участвовать в борьбе против большевиков. Но и они недостаточно сильны. Есть элементы, которые сознают противоположность интересов господствующих классов Германии и Польши, требующую использования нынешней конъюнктуры нашей борьбы с Польшей. Но они этого не делают. Вся политика Германии есть какое-то сплошное пустое место. Германия как будто не способна иметь внешней политики ни в одном, ни в другом направлении. Мы желаем, мы готовы вступить с Германией в экономические отношения, желаем поддерживать с ней дружественные отношения, но, к сожалению, все наши шаги не увенчиваются успехом. До сих пор германское правительство не может выйти из той крайней пассивности, вследствие которой оно даже не отвечает на наши попытки завязать с ним выгодные для обеих сторон экономические отношения».
В условиях веймарской демократии МИД Германии возглавляли социал-демократические политики, отрицательно относившиеся к большевикам и предпочитавшие ориентироваться на Париж и Лондон. Однако основу министерства составляли кадровые дипломаты старого времени, часть которых положительно относилась к «восточной политике» Бисмарка и понимала, что дружественные отношения с Россией, пусть даже советской, могут оказаться неплохим противовесом при отстаивании своих позиций перед лицом победителей. В руководстве внешнеполитического ведомства эту линию представлял глава восточного отдела барон Адольф Георг Отто фон Мальцан, которого многие называли просто Аго, по первым буквам его имен.
С германской стороны именно он сыграл решающую роль в нормализации отношений с Москвой, в чем ему по мере сил помогал фактический руководитель Имперского управления по делам пленных Мориц Шлезинджер (формально его возглавлял малозначительный депутат от социал-демократов). Вот как Мальцан запомнился своему подчиненному Герберту фон Дирксену, позднее германскому послу в СССР, к деятельности и воспоминаниям которого мы будем обращаться еще не раз: «Он был одной из самых сильных и волевых личностей в послевоенной Германии. Очень умный, интеллигентный, хотя и не обладавший глубокими познаниями. В нем уживались железная воля и энергия с большой проницательностью и гибкостью методов». При этом Дирксен, правда, отметил, что «его огромные интеллектуальные способности нисколько не мешали ему с цинизмом и откровенным пренебрежением игнорировать подчиненных».
В глубине души презиравший «веймарских болтунов», Мальцан присматривался к большевикам как представителям реальной политики (Realpolitik — один из ключевых терминов германского политического лексикона). Именно он добился освобождения Радека из тюрьмы в декабре 1919 года, а барон фон Райбниц, приютивший советского эмиссара, был родственником Мальцана по линии жены. Салон состоятельных супругов фон Мальцан на Кайзераллее: «целый большой этаж, полный китайских древностей, завтраки и обеды, являвшиеся редкостью в истерзанном инфляцией Берлине и снискавшие хозяину уникальное положение», — был любимым местом встречи германских политиков всех партий и направлений, кроме коммунистов. Именно здесь тепло и неформально принимали гостей из Москвы: Радека, Коппа, Чичерина, наркома внешней торговли Леонида Красина и многих других.
В новый 1921 год Германия вступила на подъеме. В чем это проявлялось? Вспоминает Евгений Лундберг, пытавшийся наладить сотрудничество между нашими странами в сфере науки, образования и культуры:
«Ни в одной из стран Западной Европы, кроме в известной степени Англии, города не дышат и не пульсируют такой явной, открытой, серьезной, организованной индустриальной жизнью, как в Германии. В середине двадцатого года этот пульс еще давал перебои. Но в конце года его жесткие, глухие толчки уже говорили о том, что угрюмый гений капиталистической Германии снова кует оружие во всех своих потаенных кузницах.
Поезда ходят с каждым месяцем аккуратнее и чаще, куски дерматина и плюша, вырезанные полураздетыми фронтовиками, аккуратно заштукованы. Быстро заменяются старые одежды новыми на людях среднего достатка. Но хлеба мало, маргарин на вес золота. Мясо едят иностранцы, богатеи послевоенного и военного времени и старые баре, пронесшие свои состояния через войну и через революцию.
В рабочих кварталах не угасли надежды на новую вспышку. В монархических дворцах и стародворянских особняках подготовляется реставрация. А капиталистический гений, не оглядываясь по сторонам, прокладывает шаг за шагом свой средний путь. Ни монархии, ни демократии. Подавление революции. Увеличение продукции. Размещение промышленных ценностей в высоковалютных странах. Создание валютных фондов в Америке, в Голландии, в скандинавских странах. Придется отдавать товары за бесценок странам-победительницам? Пусть! Это шаг к будущему захвату новых рынков. Производить дешевле, лучше, больше — вот в чем залог грядущей победы. Товар надежнее солдата, валюта устойчивее императорской казны, восстановление промышленности вознаградит за потерю колоний. Работать, работать, работать…