Василий Молодяков – Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 (страница 29)
Почти за год до посла, в январе 1930 года, в Берлин прибыл новый советский торгпред, сорокасемилетний Исидор Любимов. Двадцать восьмого января он сделал заявление для печати, многозначительно подчеркнув: «Германия занимает первое место в советском импорте. Это значение Германии объясняется тем, что она сравнительно хорошо знает СССР и сумела проявить надлежащую заинтересованность для завязывания и укрепления связи с нашими внешнеторговыми органами и накопила достаточный опыт в совместной работе. Это объясняется также и дружественными отношениями, существующими между Советским Союзом и Германией, которая одной из первых стран завязала с нами широкие хозяйственные отношения… Мы принимаем все меры к размещению возможно значительного количества наших заказов в Германии. Наряду с перспективами развития советско-германского товарооборота пятилетний план открывает более широкие возможности в области применения германской техники в самых разнообразных областях нашего хозяйства». Отмечу, что назначенный торгпредом в Берлине с должности председателя Центросоюза, Любимов стал по совместительству заместителем наркома внешней торговли, что подчеркивало важность порученной ему миссии.
В заявлении не обошлось и без традиционных для советской дипломатии жалоб на «затруднения по линии таможенной политики и различных законодательных и административных мероприятий». Причем «затруднения» относились не только к внешней торговле в целом, но и непосредственно к работе берлинского торгпредства. Еще в мае 1924 года двусторонние отношения существенно осложнились налетом столичной полиции на помещение торгпредства, сотрудники которого были обвинены в противозаконной деятельности. Уже к 29 июля полпредство и МИД урегулировали конфликт, причем немцам пришлось уступить: правительство объявило налет «самовольным выступлением германской полиции» и заявило о готовности возместить ущерб.
Тем не менее проблема оставалась, прежде всего с местными кадрами, набиравшимися из числа коммунистов и сочувствующих. Германская сторона не уставала напоминать об обмене нотами, которым сопровождалось подписание торгового договора 12 октября 1925 года. В них СССР и Германия заявили, что торгпредства «особенно обязаны воздерживаться от любой агитации и пропаганды, направленной против правительства или государственного строя другой договаривающейся стороны». «Буржуи» знали цену обещаниям большевиков, которые те соблюдали, лишь пока им это было выгодно. Несмотря на заявление Любимова, берлинское торгпредство занималось не только торговлей. Немцы протестовали, и 16 апреля 1930 года Крестинский вручил министру иностранных дел Юлиусу Курциусу памятную записку о том, что «торговое представительство не обязано следить за политической деятельностью его служащих — немецких граждан в неслужебное время и вне служебных помещений, не говоря уже о контролировании такой деятельности, тем более что попытка такого контроля со стороны торгового представительства означала бы злоупотребление служебной властью». Ответ германского МИД, полученный поверенным в делах Братманом-Бродовским 15 августа 1930 года, показывал, что на Вильгельмштрассе все понимали, но мириться со сложившимся положением не хотели.
В бытность Льва Хинчука хозяином дворца на Унтер-ден-Линден, 7 в отношениях между нашими странами произошло немало важных событий. В самом начале 1931 года он получил указание срочно организовать приезд в СССР группы первых лиц германской промышленности, которым сулили большие заказы с расчетом на несколько лет. Шестнадцатого января в полпредстве состоялся парадный обед для представителей деловой элиты, которых Москва хотела видеть своими гостями (список был уже передан германскому правительству). Поначалу немцы энтузиазма не проявили, видимо отдавая себе отчет в «пиаровском» характере акции, но советские дипломаты настойчиво говорили о значении «личных контактов» и «непосредственного знакомства с положением дел». И добились своего: представительная группа немецких промышленников прибыла в Москву 28 февраля и провела в нашей стране 9 дней. «Подготовка плана такой поездки, которой советское правительство придавало огромное значение, — писал Дирксен, — была проведена с крайней тщательностью и эффективностью. Советские инициативы ожидал полный успех, поскольку все важнейшие германские фирмы приняли приглашения».
Основные переговоры вел Григорий Орджоникидзе — председатель ВСНХ, выступавшего в роли главного и, как он выразился, «высококонцентрированного» заказчика. После обмена приветствиями он перешел к делу, сказав: «Многое в наших отношениях я считаю неудовлетворительным и требующим существенных изменений и улучшений». Деловое обсуждение спорных вопросов было закреплено обменом официальными письмами между Орджоникидзе и главой делегации Петером Клекнером, влиятельным промышленником из Рура. Гостям были показаны лучшие заводы Москвы и Ленинграда, которые произвели на них хорошее впечатление. Помимо встреч с Литвиновым и Крестинским, делегация в полном составе присутствовала на открытии VI съезда Советов. Выступая на нем с отчетным докладом, председатель Совнаркома Вячеслав Молотов высоко оценил существующие отношения с Германией. Девятнадцатого марта в Берлине Хинчук дал ужин для участников поездки, которые дружно благодарили не только за гостеприимство, но и за серьезный подход к делу. Главным итогом стало подписание двустороннего экономического соглашения 14 апреля того же года.
В это время подошел к концу пятилетний срок действия Берлинского договора 1926 года. Двадцать третьего марта Дирксен сообщил Литвинову, что немцы готовы продлить его без изменений и без указания срока. Через два дня нарком известил посла о согласии Москвы. Двадцать четвертого июня Крестинский и Дирксен подписали соответствующий протокол, причем на завтраке после официальной церемонии присутствовал Молотов, крайне редко общавшийся с иностранцами. Канцлер Генрих Брюнинг, лидер католической Партии центра, нехотя дал согласие на продление договора, а в последнюю минуту попытался утаить совершившееся от германской прессы, дабы не испортить впечатление о своем правительстве в Париже и в Лондоне. Сообщение, конечно, немедленно пошло в печать, но «мы спровоцировали, — с горечью вспоминал Дирксен, — вспышку глубокого недоверия и раздражения со стороны советских властей, которые, конечно же, перехватили наш телефонный разговор[26], и таким образом благотворный эффект самого факта пролонгации договора был сведен к нулю, а у договора оказалась плохая судьба. В результате потрясений и невероятной путаницы внутри Германии ратификация протокола тянулась почти два года. Он так и не был ратифицирован до тех пор, пока нацисты не пришли к власти». Невероятно, но факт: Гитлер уже 13 апреля 1933 года, через два с половиной месяца после назначения канцлером, сделал то, чего не удосуживались сделать Брюнинг и его преемники. ЦИК СССР терпеливо ждал, пока другая сторона сделает первый шаг, и ратифицировал протокол 4 мая того же года.
Когда речь заходила о сложных экономических вопросах, Москва бросала в бой первого заместителя председателя ВСНХ, а с 1932 года заместителя наркома тяжелой промышленности Георгия (Юрия) Леонидовича Пятакова, на обоих постах бывшего правой рукой Орджоникидзе. Имя Пятакова, павшего жертвой сталинского террора, вплоть до перестройки оставалось вычеркнутым из истории (реабилитирован только в 1988 году), поэтому он заслуживает особого рассказа.
Сын управляющего сахарным заводом, Пятаков приобщился к революционному движению в 1905 году, когда ему было всего 15 лет. Сначала он был анархистом, а в двадцать лет стал большевиком и в том же году вылетел с экономического факультета Петербургского университета. В эмиграции сблизился с Лениным, в 1917 году работал на Украине, после революции возглавлял Государственный банк, но был снят с должности как противник Брестского мира. Пятакова снова отправляют на Украину, где он в возрасте 28 лет возглавил Временное рабоче-крестьянское правительство. В знаменитом «Письме к съезду» — политическом завещании, продиктованном Лениным в самом конце 1922 года и адресованном XII съезду партии, — Пятаков назван в числе шести виднейших большевиков наряду с Троцким, Сталиным, Каменевым, Зиновьевым и Бухариным. Досталось от вождя всем, в том числе и Пятакову: «…человек несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей, но слишком увлекающийся администраторством и администраторской стороной дела, чтобы на него можно было положиться в серьезном политическом вопросе».
В борьбе большинства Политбюро против Троцкого Георгий Леонидович принял сторону последнего, за что в 1927 году был выведен из ЦК и отправлен торгпредом во Францию, а затем на короткое время даже исключен из партии. Пятаков покаялся одним из первых среди троцкистов и уже в 1928 году был возвращен на службу в Государственный банк, который возглавлял с весны 1929 по осень 1930 года, а на XVI съезде ВКП(б) был снова избран членом ЦК. Именно Пятаков в апреле 1931 года подписал экономическое соглашение с Германией.