Василий Молодяков – Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 (страница 28)
В международных переговорах по конкретным вопросам, особенно экономическим, Николай Николаевич действительно был крепким орешком, считая избыток революционной бдительности менее опасным, чем ее недостаток. Будучи человеком умным и образованным, он понимал, что ему, особенно в первые годы работы за границей, не хватало дипломатического опыта. Кроме того, советское полпредство и торгпредство в Берлине сразу же привлекли внимание большого количества прожектеров, биржевых спекулянтов и аферистов всех мастей и национальностей. Далеко не все советские чиновники могли быстро разобраться в ситуации и порой заключали сделки на невыгодных условиях, что вело к финансовым потерям. Некоторые и вовсе оказались нечисты на руку. Одним из них был Савелий Литвинов, родной брат замнаркома Максима Литвинова: этот предприимчивый деятель, служа в берлинском торгпредстве, выдавал иностранцам необеспеченные векселя на крупные суммы, затем скрылся и «всплыл» во Франции, оказавшись под судом по обвинению в мошенничестве. Советское правительство объявило Литвинова невозвращенцем, а процесс против него — антисоветской провокацией. Любопытно, что на судьбе его старшего брата это никак не сказалось.
В новом, официальном статусе, который был закреплен Рапалльским договором, полпредство торжественно открылось пышным приемом 26 июля 1922 года. Гостей принимал сам нарком Чичерин, что подчеркивало особую важность мероприятия. В полпредство явилось все руководство германского министерства иностранных дел, Брокдорф-Ранцау, профессор Хетч, а также дипломат граф Гарри Кесслер, знаток политики и искусства, хозяин модного салона, автор насыщенного уникальной информацией дневника и несомненный друг России и русских. «Залы, обставленные Николаем I, — записывал граф, слывший зорким наблюдателем и хорошим стилистом, — сияли для большевистского праздника ярким светом. По традиции Чичерин принимал своих гостей при входе в первый зал и обменивался с каждым несколькими словами. Со мной он поговорил о пацифизме… Флоринский[23] в роли молодого коммунистического атташе, в безупречном фраке и с советской звездой в петлице, в наилучшей дипломатической манере заботился о гостях. Большинство гостей было одето менее торжественно, от смокингов до уличных костюмов».
«Невзирая на блеск по-имперски украшенных зал, — подытожил свои впечатления Кесслер, — все в целом производило скорее впечатление политического клуба с легким налетом заговорщичества». От этой атмосферы, по мнению многих наблюдателей, советское полпредство так и не избавилось. И это не просто впечатление — в его стенах и особенно в стенах торгпредства трудились не только дипломаты, но и разведчики, всеми способами собиравшие информацию, контрразведчики, следившие за своими, эмиссары Коминтерна, готовившие мировую революцию и помогавшие местным коммунистам. Еще одна невозвращенка Тамара Солоневич, жена известного публициста Ивана Солоневича, бежавшего из СССР в 1934 году, утверждала, что в особом флигеле полпредства находились «касса Коминтерна и военного атташе, радиостанция, химическая и фотолаборатория, бюро по выдаче фальшивых паспортов, склад оружия и ядовитых веществ», гостиница для секретных агентов, «чья регистрация в городе была нежелательной», и даже… камера пыток. Нечто подобное германские службы безопасности, согласно их отчетам, обнаружили в здании советского посольства в Париже, которое они захватили в конце июня 1941 года, после нападения Третьего рейха на Советский Союз. Можно ли этому верить? Думаю, что с оговорками все-таки можно, ибо полпредства и торгпредства в те годы служили необходимым прикрытием не только для пропагандистской работы, но и для спецопераций НКВД. Впрочем, спецоперациями под дипломатической крышей не брезгует ни одна крупная разведка мира.
Но главным в работе дипломатов все-таки была легальная деятельность, а не «склады оружия» и не «камеры пыток». Учитывая положение Берлина как «ворот в Европу», полпредство становилось временным пристанищем для всех видных официальных лиц, выезжавших за границу. Привычными фигурами в его залах и кабинетах были Чичерин и Литвинов, Красин и Луначарский, Радек и Маяковский, чиновники и ученые, журналисты и режиссеры. Маргарете Бубер-Нейман, жена одного из лидеров компартии Германии, пострадавшая и от Гитлера, и от Сталина, иронически писала в послевоенных мемуарах о вояжерах из Советской России: «Первая остановка была в Берлине. Они объявились в советском полпредстве, получили там деньги и полезные советы. Им был задан вопрос: хотят ли они удовлетворить свою жажду знаний ознакомлением с успехами коммунистического и рабочего движения или же предпочтут понаблюдать, как разлагается западный капитализм». Нетрудно догадаться, что многие выбирали и то, и другое: первое по обязанности, второе из любопытства.
Не все красные дипломаты сразу поняли, какое значение имеют официальные приемы и другие мероприятия подобного рода. Зато Крестинский и его правая рука — советник Стефан Братман-Бродовский — в полной мере оценили их значение не только для установления контактов, но и для максимального улучшения имиджа своей страны, вызывавшей далеко не однозначную реакцию. Германские коммунисты, приходившие в полпредство в нарочито простых и затрапезных костюмах, могли сколько угодно кривиться, глядя на фраки и смокинги «товарищей» и на изысканные туалеты посольских дам, но во многом именно внешний декор помог пробить брешь в стене непризнания и ледяного презрения, которым окружали советских дипломатов европейские «коллеги», прежде всего английские и французские. Особенно сильное впечатление на буржуазную публику произвела жена Луначарского актриса Наталья Розенель: в красной Москве эта записная модница могла покрасоваться разве что на приемах в иностранных посольствах.
В полпредстве было необычно и интересно, здесь часто и вкусно угощали, а прислуга не требовала на чай. Сначала сюда приходили «поглазеть на большевиков», потом — пообщаться с умными и образованными людьми. Завсегдатаями на Унтер-ден-Линден, 7 стали Отто Хетч и экономист-марксист Юрген Кучински, театральный режиссер Эрвин Пискатор и дирижер Отто Клемперер. На приемах, помимо официальных лиц, которым полагалось присутствовать здесь по протоколу, можно было видеть уже находившегося в отставке генерала Зекта и художника-экспрессиониста Георга Гросса, Альберта Эйнштейна и Максимилиана Гардена, левых востоковеда Августа Виттфогеля и эстетика Георга (Дьердя) Лукача, правых писателя Эрнста Юнгера и юриста Карла Шмитта, наконец, национал-большевиков Эрнста Никиша и графа Ревентлова, в которых сочетались все крайности. Не бывали здесь только ярые нацисты, которых, впрочем, и не приглашали.
Мало где в Берлине можно было одновременно увидеть столь пестрое и в то же время неординарное общество. Британский посол лорд д’Абернон, считавшийся в 1920-е годы серым кардиналом прозападных кругов Веймарской Германии, как бы вскользь заметил в дневнике уже после того, как правительство Его Величества короля Георга V признало «безбожную власть»: «Я все еще придерживаюсь мнения, что длительное сотрудничество между немецкими правыми и русскими левыми немыслимо. Но я вынужден признать, что на днях в русском посольстве я был потрясен, когда обнаружил, сколько там было мужчин с военной выправкой и с железными крестами на груди, которые бодро воздавали должное советскому шампанскому».
При Крестинском в полпредстве часто бывали «несоветские» русские из числа то ли «недоуехавших», то ли «полувернувшихся». С советскими организациями в Берлине сотрудничали высланный из России лидер народных социалистов Алексей Пешехонов, позднее перебравшийся в Ригу на должность консультанта торгпредства, историки-меньшевики Давид Далин и Борис Николаевский, сохранявший советское гражданство до 1932 года. Для Крестинского многие из них были товарищами по революционной борьбе, хоть и из других фракций: он мог воспринимать их как противников, но не как абсолютных врагов.
Назначение Литвинова наркомом по иностранным делам летом 1930 года повлекло за собой другие перемещения в высших эшелонах Наркоминдела. Крестинский занял прежнюю должность Литвинова — заместителя наркома по Западу. По словам Дирксена, это «продолжало приветствуемую нами консолидацию рядов тех, кто питал искреннюю симпатию к Германии». В Берлине, в ноябре 1930 года, его сменил Лев Михайлович Хинчук[24], личность менее известная и яркая, но тоже заслуживающая внимания.
В 1930 году Хинчуку было уже 62 года, из которых он сорок отдал революционному движению и советской работе, включая 12 лет тюрем и ссылок «при царе». В отличие от Крестинского, Хинчук был меньшевиком, принятым в большевистскую партию только в 1920 году. В 1917 году он возглавлял Моссовет, в годы гражданской войны активно проводил продразверстку, потом работал в потребительской кооперации и был главой Центросоюза[25]. Полпредом в Германии он был назначен с должности заместителя наркома торговли. Иными словами, на смену Крестинскому прибыл человек менее влиятельный и «сановный» в большевистской иерархии, но не менее опытный и искушенный. Учившийся в Швейцарии, Хинчук бывал в Германии еще в молодые годы и с равной легкостью находил общий язык с генералами и коммунистами, промышленниками и профсоюзными лидерами. Его назначение показывало, что в отношениях между нашими странами экономика и торговля будут значить не меньше, чем политика. Что же касается дипломатического блеска, то госпожа Хинчук успешно соперничала с женой французского посла Андрэ Франсуа-Понсэ за право называться первой дамой дипкорпуса.