Василий Молодяков – Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 (страница 25)
«Советский Союз — писал Дирксен, разгадавший этот маневр и поддержавший его, — хотел быть независимым от зарубежных стран в области тяжелого машиностроения и производства всех остальных товаров. Но главная причина, стоявшая за этим планом, — решимость создать оборонную промышленность. Вот почему взоры людей в Кремле повернулись к Германии. Во-первых, она поддерживала дружественные отношения с Советским Союзом. Во-вторых, вследствие своего поражения в войне, не представляла военной опасности и, кроме того, обладала высокоразвитой промышленностью, первоклассными инженерами и высококвалифицированными рабочими. Германская инженерная неделя призвана была поощрить немецкий технический персонал и ученых принять участие в новом, рискованном деле — индустриализации России. В первую очередь России нужна была техническая помощь, тогда как вопрос ее финансирования должен был быть решен позднее».
Посол, приехавший в Москву к новому месту службы всего за два дня до начала Недели, выступил на ее открытии с речью, срочно подготовленной Хильгером: «Среди различных видов совместной деятельности, которая уже в течение ряда лет происходит между Германией и Советским Союзом к взаимному удовлетворению сторон и которая, надеюсь, будет все более развиваться, совместная деятельность на поприще техники дала самые яркие результаты и принесла обоим народам наибольшую пользу. Твердой основой этой совместной работы являются взаимное откровенное признание достижений технической мысли в обеих странах и уважение перед ее носителями, которые здесь присутствуют. До сих пор в широких общественных кругах Германии с радостью и удовлетворением вспоминают благотворное влияние, оказанное организацией подобных недель на духовное сближение между германским народом и народами СССР. Поэтому я твердо надеюсь, что неделя германской техники в Москве явится новым ценным звеном на этом пути и будет способствовать расширению и укреплению тесного контакта, существующего между техническими кругами обеих стран».
На успех первой пятилетки — это слово вскоре стало всемирным — сделали главную ставку генеральный секретарь ВКП(б) Иосиф Сталин, шедший к единоличной власти в партии и государстве, и его окружение, включая председателя Совнаркома (с конца 1930 года) Вячеслава Молотова, наркома тяжелой промышленности Григория Орджоникидзе и секретаря ЦИК СССР Авеля Енукидзе. Двух последних Дирксен в послевоенных мемуарах прямо назвал германофилами, отмечая, что открыто антигерманских настроений у большевистских лидеров в то время не было. «Безграничная энергия и целеустремленность советских руководителей, — писал он, — произвели на меня глубокое впечатление. Хотя им еще предстояло пережить немало экономических трудностей, но многие тяжелейшие препятствия они уже преодолели и теперь более уверенно стояли на ногах. Я был убежден, что они сделают все от них зависящее, чтобы оплатить свои обязательства, поскольку каждый неоплаченный вексель означал бы банкротство государства».
Но германско-советские отношения были живы не единой экономикой и военным сотрудничеством, какими бы важными они ни были. Свое слово снова сказали наука и культура. Германские ученые, за исключением специально изучавших нашу страну, ехали в СССР не очень охотно, разве что в качестве почетных гостей или туристов — посмотреть на «великий эксперимент». Русские ученые отправлялись в Германию с куда большей готовностью, причем не только из соображений материального характера. Берлин продолжал оставаться для них «воротами в мир», где можно было покупать книги и приборы, докладывать и публиковать результаты своих работ, обмениваться информацией и общаться с коллегами. Ставшие популярными недели советской науки в Германии открывал сам нарком просвещения Анатолий Луначарский, один из наиболее образованных и «светских» большевиков. Его жена, актриса Наталья Розенель блистала в берлинских салонах совершенно «буржуазными» туалетами, выступая в качестве «человеческого лица» новой власти: пиар есть пиар.
Крупным международным событием стало 200-летие Академии наук в 1925 году, которому советское правительство придало особое значение. «Празднование юбилея Академии наук СССР, — говорил 11 октября 1926 года заместитель наркома по иностранным делам Литвинов, принимая очередную делегацию немецких ученых во Всесоюзном обществе культурной связи с заграницей (ВОКС), — дало возможность убедиться в той симпатии, которой советская наука окружена в Германии, и том уважении, которым германская наука заслуженно пользуется в СССР. Мы рады констатировать, что взаимное понимание в области политической, хозяйственной и культурной все укрепляется и обогащается».
Месяцем раньше, в сентябре 1926 года, Общество содействия немецкой науке и Книжная палата СССР подписали договор об обмене печатными изданиями, что в ту пору было важнейшим способом обмена научной информацией на межгосударственном уровне. Обмен начался еще до подписания соглашения: в том же году Советский Союз получил из Европы 32 тыс. книг (более 11 тыс. из Германии) и отправил туда почти 30 тыс. книг (из них около 9 тыс. в Германию). В следующем году эти показатели выросли более чем в 10 раз! В 1926 году известное с дореволюционных времен издательство П. П. Сойкина в Ленинграде (тогда в СССР было временно разрешено существование частных издательств) выпустило перевод «Нового энциклопедического словаря» знаменитой мюнхенской фирмы «Брокгауз». Издание было осуществлено при участии германского посольства в Москве, за что глава фирмы Ф. Брокгауз лично благодарил посла графа Ранцау.
Гвоздем программы Недели советской науки 1927 года в Берлине стало присутствие на ней Владимира Ивановича Вернадского, одного из величайших ученых ХХ века. Определенный драматизм ситуации заключался в том, что Владимир Иванович, бывший деятель кадетской партии и заместитель министра народного просвещения Временного правительства, большую часть послереволюционных лет провел за границей. Он вернулся в СССР из Франции только в 1926 году по настоянию старого друга, академика-индолога Сергея Ольденбурга, занимавшего должность непременного секретаря Академии наук, и своего ученика, академика-геолога Александра Ферсмана, сработавшегося с новой властью. Вернадский считал своим долгом «перекинуть мост между старой русской культурой и пореволюционной», поэтому охотно представлял советскую науку за границей. При этом он, подобно многим ученым, пошедшим на сотрудничество с большевиками, долго не верил в прочность советской власти. В ней он окончательно убедился лишь во второй половине 1930-х годов, когда его больше не выпускали за границу. Добавлю, что его сын Георгий Вернадский в двадцатые годы был идеологом евразийства — идейно-политического течения, которое в эмиграции считалось просоветским, а в СССР антисоветским. Переехав в США, младший Вернадский стал всемирно известным специалистом по русской истории. «Вольные» письма к сыну, посылавшиеся во время заграничных командировок, были одной из немногих отдушин для Владимира Ивановича. Скончавшийся в начале 1945 года, академик Вернадский избежал репрессий, но многие его труды остались в столе и в полном объеме были опубликованы только в 1980–1990-е годы.
Сотрудничество велось в области не только точных и естественных, но и гуманитарных наук, хотя здесь оно с течением времени все сильнее окрашивалось в идеологические цвета. Частым гостем в Германии был создатель и первый директор (в 1921–1931 годах) Института Маркса — Энгельса Давид Рязанов, хорошо знавший иностранные языки и еще до Первой мировой войны работавший в Европе с архивами социал-демократов. Ветеран революционного движения и ортодоксальный марксист, Рязанов тем не менее не боялся поддерживать отношения даже с «открытыми врагами советской власти», если считал это нужным для дела, за что в 1931 году поплатился снятием со всех постов, изгнанием из партии и Академии наук, ссылкой, а затем и расстрелом. Как известно, для нашей страны двадцатые годы были временем подчинения гуманитарных наук, прежде всего истории, философии и психологии, диктату марксизма, нередко вульгаризированного и приспособленного к идеологическим нуждам текущего момента. Однако те представители немарксистской науки, кто открыто не выступал против советской власти, еще имели возможность печататься, читать лекции и даже выезжать за границу в командировки и на симпозиумы. Не были исключением и недели советской науки в Германии, хотя атмосфера на них постепенно менялась.
В нашем распоряжении есть один неожиданный и интересный источник. В описываемое время московский учитель с дореволюционным стажем Иван Шитц вел дневник, который позже переправил во Францию своему давнему знакомому — знаменитому историку и лингвисту Андрэ Мазону (в его архиве рукопись пролежала до 1991 года, пока не была опубликована в Париже на русском языке). Не любивший большевиков, но чуждый какой бы то ни было политической активности, Шитц был прилежным читателем газет и, судя по его записям, неплохо разбирался в происходившем. Его наблюдения и комментарии можно считать гласом народа, хотя народа образованного. Например, 13 июля 1928 года он записал: