Василий Купцов – Последний леший (страница 48)
Летать-то мне по тихиим заводям,
А по тым по зеленыим по затресьям,
А белой лебедью три году.
А там я налеталась, нагулялася,
Еще ведь я наволеваласе
По тыим по тихиим по заводям,
А по тым по зеленыим по затресьям.
А нуньчу ведь ты да позволь-ко мне
А друго ты еще мне-ка три году
Ходить гулять-то во далечем мни во чистом поли,
А красной мне гулять еще девушкой.
На что говорил ей царь таковы слова:
Да ах же ты да Марья лебедь белая,
Ай же ты да дочка-га царская мудреная!
Когда плавала по тихиим по заводям,
По тым по зеленыим по затресьям,
А белой ты лебедушкой три году,
Ходи же ты гуляй красной девушкой
А друго-то еще три да три году,
А тожно тут я тебя замуж отдам.
Но не стала ждать Марья-девица три года, батюшкой отведенные, а бросилась любимому на шею, да умоляла в жены взять, да в Киев-град отвезти. Полюбилась Марья-красавица Потыку, посадил он ее на коня да повез в Киев… Там и свадебку сыграли, все честь да по чести, но не все просто было. Потому как боги у Марьи-красавицы свои были, да свои обычаи. Позабыл обо всем на свете Потык, слово дал по закону да обычаю предков Марьиных поступить, а обычай тот не прост был… Словом:
Как клали оны заповедь великую:
Который-то у их да наперед умрет,
Тому итти во матушку сыру землю на три году
С тыим со телом со мертвыим.
— Ой, страшно-то как! — воскликнул Нойдак.
— То-то и оно, что страшно, — кивнул Сухмат.
— Совсем Потык голову потерял…
— Любовь… — пожал плечами богатырь, лишь мельком взглянув на Рахту. Тот молчал.
— Любовь-то любовь, да нечисто дело… — заявил Нойдак.
— Может, и нечисто, ведь от любви да до ненависти один шаг, говорят, — неожиданно согласился Сухмат, — а Марья-девица не долетала белой лебедью, да не догуляла красной девицей срок положенный. За муж пошла по воле да охоте, но потом, может, и пожалела… А кто виноват получился? Известно дело — муж, кого ж еще винить?
— Так кто умер первым? — нетерпеливо перебил богатыря Нойдак.
— Знамо дело, Марья умерла. Был в то время Потык в походе дальнем, а как узнал про смерть своей суженой, все бросил, да в Киев прискакал. Но уж только мертвой Марью-красавицу и застал. Впрочем, много чего говорили, буде она и не мертвая, а заколдована была… О многом рядили, да где нам правду знать?
— И что Потык?
— Как что? Знамо дело — слово держать надобно… Построили колоду белодубову, да припасов запасли аж на три года — хлеба, соли да воды. А сам Потык сковал себе клещи железные, ибо знал он, как сгодятся они!
— Помогали Потыку его побратимы боевые, старые богатыри — Добрынюшка да Илья Муромец… Они все и устроили.
— Ты бы рассказ так, как в песне поется, — вдруг нарушил молчание Рахта, — да с самого начала…
— С самого начала?
— Или хоть с того места, как ушел Потык в новый поход…
— Хорошо, слушайте… — и Сухмат начал говорить. Удивительно, богатырь помнил стихотворный слог не хуже, чем его знали настоящие сказители. Будь Рахта таким, как раньше, до своей несчастной любви, он бы обязательно похвалил бы побратима, а может, и пошутил бы — типа — «шел бы ты в Баяны»…
Да тут затым князь тот стольне-киевской
Как сделал он задернул свой почестный пир
Для князей бояр да для киевских,
А для русийских всих могучих богатырев.
Как тут-то ведь не ясный соколы
Во чистом поли еще розлеталися,
Так русийские могучие богатыри
В одно место сьезжалися
А на тот-то на тот на почестней пир.
Каждый хвастал, кто чем. Илья, тот, который всех сильней, рассказывал о подвигах своих в поле чистом, о том, как прибавилось земли у княжества Киевского. Добрынюшка, второй богатырь русский, был далеко за синем морем, и не посрамил там чести оружия русского, побил ворогов…
Пришла пора и Потыку повыхваляться, задумался добрый молодец:
Как я, у меня нуньчу у молодца
Получена стольки есть молода жена.
Безумной-от как хвастат молодой женой,
А умной-от как хвастат старой матушкой.
Как тут-то он Михайлушка повыдумал:
Как был-то я у корбы у темный
А у тьш у грязи я у черный,
А у того царя Вахрамея Вахрамеева.
Еще-то я с царем там во другиих
Играл-то я во доски там во шахматны
А в дороги тавлеи золоченый;
Как я с его еще там повыиграл
Бессчётной-то еще-то золотой казны
А сорок-то телег я ордынскиих.