Василий Кукушкин – До новой встречи (страница 3)

И улегся полковник. Дал себе заклеить всю спину горчичниками и выпил стопку какой-то дряни, пахнувшей спиртом, ромашкой и зубными каплями.

Вспоминая этот случай, Вадим торопливо стал раздеваться. Снял сапоги, портянки, взялся за гимнастерку и чуть не вскрикнул, — неосторожное движение острой болью отозвалось в руке. Он плотно сжал губы — танкисты такое ранение считают царапиной. Но скрыть боль не удалось.

— Задета кость? — участливо и тревожно спросила Ольга Николаевна. Снять повязку она не решилась: душевая — не операционная, осмотр раны приходилось отложить до утра.

— Ранение легкое, в мякоть, — сказал Вадим, a потревоженная рана нестерпимо ныла, и от переутомления кружилась голова. Чтобы не упасть, он прислонился к стене.

Ольга Николаевна помогла ему снять гимнастерку, нательную рубашку. Варя наложила клеенку в четыре слоя на раненую руку. Вадиму осталось снять брюки, а он медлил, хмуро поглядывая на врача. Этот взгляд ей был хорошо знаком по фронтовым госпиталям, все раненые безмолвно, одними глазами протестовали, если их пытались раздеть в присутствии молоденьких медицинских сестер.

Отослав девушку в медпункт, Ольга Николаевна и сама ушла в соседний отсек, где находилось общежитие карантина. Закрывая дверь, она слышала, как Вадим, шлепая босыми ногами по цементному полу, пробежал за полог.

В день приезда в училище Вадима Хабарова в изоляторе из четырех коек свободной была одна — та, что стояла под окном, забитым неровными обрезками горбылей. Из щелей, плохо заделанных ветошью, несло холодом, и Ольга Николаевна возмутилась: комендант снова не выполнил ее распоряжения — не заделал брезентом окно. В карантине находились три подростка — два брата Ростовых — Анатолий и Георгий из лужской деревни Белая Сирень. Накануне отправки в Германию братья бежали из родных мест, и после долгих скитаний им посчастливилось перейти линию фронта. Третьим был Антон Мураш. Железнодорожная милиция вытащила его из-под товарного вагона и отправила в сто двенадцатое ремесленное училище.

В тот день после горячего душа Антон чуть ли не сутки проспал в изоляторе. Проснулся он веселый, бодрый. Подозвал к своей койке братьев Ростовых и торжественно объявил, что себя назначает главным комендантом подвала, а их принимает под свое покровительство и милостиво разрешает Анатолию потрогать его мускулы.

Теперь, войдя в отсек, Ольга Николаевна удивилась: новички не поздоровались с ней, не встали с постелей. Это было странно, — три дня назад знакомство с братьями Ростовыми оставило хорошее впечатление. Младший из них, Анатолий, краснея, отвечал на ее вопросы — не курит ли он, не выпивает ли иногда, — разумеется, он не пил и не курил, этот голубоглазый, курчавый паренек, очень похожий на девушку. Другое дело Антон; тот держался развязно, пробовал даже грубить. Совершенно было ясно, что теперь в изоляторе верховодит именно Антон — рослый парень со смуглым лицом, с темными большими, задумчивыми глазами, Ольга Николаевна попросила его уступить койку новичку.

— Пацаны, — не вставая с койки, обратился Антон к Ростовым, — может, уважим докторшу, уступим ее любимчику местечко потеплее? Дадим в придачу одеяльце, пуховую подушечку. В постель будем подавать кефирчик!

— Встать! — приказала Ольга Николаевна. — И научитесь держать себя и разговаривать с людьми постарше вас, я вам в матери гожусь.

Она ушла искать коменданта. Когда Вадим, приняв душ, пошел в изолятор и поздоровался, он не обратил внимания на то, что на его приветствие никто не ответил. Молча он повесил шинель и мешок на гвоздик, потом сел на табурет, оглядывая помещение, заметил:

— Знатно, ребята, живете. Землянка генеральская.

— Генеральская? — Антон приподнял голову с подушки. — А ты в них бывал?

— В генеральских, — признался Вадим, — не приходилось, в полковничьих живал. Да все фронтовые землянки одинаковые. Разница лишь в боевых качествах, — на тех, что ближе к огню, бревен и балласта побольше.

Анатолий, державшийся в изоляторе более независимо, чем его брат, спросил:

— Так ты не из безнадзорных?

— Из военных, — степенно ответил Вадим. — Демобилизовался по возрасту и по случаю незаконченного образования.

— Руку, поди, здорово зашиб? — Анатолий сочувственно поглядывал на повязку.

— На фронте ушибов не бывает, — контузия и ранение, — не обижаясь, пояснил Вадим. — Я сам имею два, недавно в разведке третий раз царапнуло.

— По-настоящему воевал? — с некоторым недоверием продолжал расспрашивать Анатолий, усаживаясь на его кровать. За ним поднялась и остальные. Все четверо поместились на одной кровати, однако поговорить по душам не пришлось: Варя увела новичка ужинать.

— Покладистый малый, — задумчиво рассуждал Антон, — нам ровесник, а уже воевал, имеет три нашивки за ранения.

Понравился новичок и Анатолию. Он перевесил мешок Вадима на свое место и уже отогнул одеяло, чтобы поменять белье на койках, но «коменданта» возмутило подобное самовольство.

— Сиди, раззява, — Антон насмешливо оглядел Анатолия. — Кого докторша просила уступить койку? Давай-ка сюда вещички военного товарища.

В карантине Вадим пробыл одну ночь. Утром новичков в изоляторе навестила старушка, одетая в солдатский ватник, из-под которого торчали полы аккуратно подобранного белого халата. Глядя на подростков поверх очков, она сказала, что ее зовут Антонина Осиповна, и работает она в училище сестрой-хозяйкой. Антон, принявший было старушку за медика, от радости, что не будет осмотра, громко крикнул «порядок!», — этим словцом он выражал разные чувства — радость, одобрение, досаду, гнев.

Антонина Осиповна принесла приятную новость: неожиданно кончился карантин. Министерство прислало в училище телеграфный приказ: «Из учащихся подготовительного отделения, отставших по болезни, присланных отделами народного образования и горкомом комсомола, создать тридцать четвертую токарную группу». Директор приказал сестре-хозяйке срочно подогнать обмундирование четверым подросткам и перевести их из изолятора в общежитие.

Портновская мастерская помещалась в мансарде деревянного флигеля. Здесь в старые времена жила господская прислуга. Низкий потолок казался еще ниже потому, что две трети комнаты занимал верстак. На блоках свешивались электрические лампочки под плоскими колпаками. В центре верстака сидел портной, концы его пышной черной бороды уходили через распахнутый ворот под гимнастерку. Эта борода напомнила подросткам сказочного Черномора. Портной ловко приметывал заплату к брюкам.

— Опять к вам, Иван Спиридонович, — едва переступив порог, заговорила Антонина Осиповна, пропуская вперед новичков.

— К какому сроку? — деловито осведомился портной; голос его, женский, немного визгливый, рассмешил подростков.

Антонина Осиповна зашептала:

— Тише вы, человек большого уважения заслуживает. Работящий, один такую ораву обшивает, а у вас смешки.

Портной прислушивался, догадываясь, что о нем идет речь. Антонина Осиповна вытолкнула вперед Анатолия, словно только с него одного и нужно было снимать мерку.

— Срок жесткий. Хозяин приказал к утру обмундировать.

— В нашем доме вечная спешка, — беззлобно ворчал Иван Спиридонович, — живем словно на вокзале.

Закончив приметку заплаты, Иван Спиридонович слез с верстака; роста он был одного с Анатолием, только покряжистее. Профессиональным взглядом он окинул подростков, кому какой нужен размер обмундирования, и скрылся за манекенами. Брякая связкой ключей, портной долго возился у окованного сундука, не торопясь выкладывая гимнастерки и брюки.

В мастерской у Вадима настроение упало: заставят снять привычную армейскую шинель. Зато его сверстникам страсть как хотелось побыстрее надеть новенькое обмундирование. Первым к сундуку подошел Антон. Надев брюки и гимнастерку, он оглядел себя, и, видимо, остался доволен, но Иван Спиридонович нашел какой-то одному ему ведомый изъян и велел парню раздеться. Так были забракованы четыре пары обмундирования, только пятая оказалась на Антоне в самый раз. Ладно сидело новое обмундирование и на Вадиме. Заминка вышла с Анатолием — брюки были впору, но не повезло с гимнастеркой — длинны рукава. Он совсем было отчаялся, когда Иван Спиридонович заявил:

— Придется мерку снять…

Иван Спиридонович до войны работал с лучшими художниками Дома моделей. В училище он поступил на временную работу, да так здесь и остался. Частенько он грозил уйти и не смог покинуть хлопотное, беспокойное место, видя, сколько радостей ребятам доставляет форма. Так и сейчас: разве мог он обидеть младшего Ростова? Троих он одел, а четвертого оставил без обмундирования? Подгонка рукавов заняла у него полчаса. Антонина Осиповна сходила в кладовую, принесла ботинки и носки. В мастерскую подростки входили, одетые так: Вадим в военной форме, Антон в засаленном пиджаке, галифе и стоптанных рыжих бурках, на голове пыжиковая шапка с длинными ушами, Георгий в обветшалом макинтоше, Анатолий в полушубке и валенках, а вышли в одинаковой форме. На весь двор раздавался скрип их неразношенных ботинок, а на петлицах необмятых шинелей серебром отливали буквы и цифры: «РУ 112».

На следующий день новая токарная группа уже приступила к теоретическим занятиям.

Николай Федорович утром нашел на столе письмо.