Василий Кукушкин – До новой встречи (страница 2)

— Хочешь учиться на токаря?

Вадим молчал. К чему эти вопросы? Ответь, что не согласен, ничего не изменится!

— Токарей-универсалов готовим, — повторил Николай Федорович. — Ну, что же ты молчишь?

— Приказано учиться, — уклончиво ответил Вадим. Николай Федорович кивнул головой, дело обстояло не так уж плохо. Перед ним стоял паренек честный, прямой. Открыто он выражал свое нежелание уходить из полка!

— Желаешь стать мастеровым?

— Приказано учиться, — упрямо твердил Вадим.

— А твое желание?

— Хочу в полк. В такое время всем порядочным людям положено воевать.

Это было сказано резко, но искренне, с большой убежденностью. Камчатов мягко поправил Вадима:

— Если все воевать станут, кто же тогда, Вадим, будет растить хлеб, шить шинели, сапоги, строить самолеты, танки, орудия, кто же станет изготовлять боеприпасы? Солдат силен, когда вооружен, сыт, одет.

В горячности Вадим допустил оплошность. За такой ответ на политбеседе над ним крепко бы посмеялись! И, вспомнив высказывания комсорга полка, повторил его слова:

— Хорошо действующий тыл — добрая половина победы, это правильно. Но я предпочитаю воевать, такой у меня склад характера.

В то время над родной Москвой, над старинными кремлевскими стенами часто гремели победные салюты в честь русского оружия. Военные дороги из Советского государства прокладывались на Бухарест, Будапешт, Софию, Варшаву, Кенигсберг. Офицеры изучали карту Берлина. В Кремле Главнокомандующий Советской Армии Сталин и его помощники составляли стратегические карты решающих сражений и готовили страну к новому наступлению в труде. Там, где побывал враг, остались руины и пепелища.

Пятнадцатилетнему подростку трудно было заглядывать в будущее, трудно было понять, что в скором времени стране потребуются сотни тысяч, миллионы рабочих высокой квалификации. Камчатов догадывался, какая борьба происходила в сознании Вадима. Гвардейский полк на весь фронт славился крепкой солдатской дружбой. Уйти из полка не менее тяжело, чем уйти из родной семьи. Сколько он помнил случаев, когда из боязни попасть в другое подразделение танкисты скрывали ранения, бежали из медсанбатов. Приходилось кавалеров многих орденов строго наказывать, учить, что патриотизм без настоящей воинской дисциплины немыслим. А Вадим, хотя и в шинели, но все равно мальчишка.

— Значит, не хочешь учиться, — хмуро сказал директор.

Камчатов насупился. Нужно было сгладить впечатление от слишком резких ответов Вадима, во что бы то ни стало убедить директора зачислить мальчика в училище.

— Вы не сомневайтесь, товарищ директор, — говорил он, прижимая мальчика к своему полушубку. — Он парень старательный, артельный, приживется…

…Три года назад, в не по-осеннему солнечный день батарея Камчатова (войну Камчатов начинал артиллеристом) проходила через Пушкин. Дым пожарищ висел над городом. Разрывы снарядов рушили в дворцовых парках старые дубы. Подстегивая и без того разгоряченного коня, Камчатов помчался к Екатерининскому дворцу. На тихой улице, выходящей в парк, стоял его дом, но уже издали Камчатов заметил обвалившуюся крышу и открытую дверь на третьем этаже. Запомнил на всю жизнь почтовый ящик, из которого торчал кончик газеты. В этом доме до войны жил он сам, его жена и дочь.

От углового деревянного флигеля отъезжала полуторка. На пианино стояло деревянное корыто, из-за борта виднелись ширма, кухонный стол. Пожилая женщина сидела на узлах, держа на коленях глиняный горшок с чахлым цветком. Увидя Камчатова, она крикнула:

— Все там!.. — и, заплакав, женщина показала на груду развалин.

Если бы не батарея, если бы не надо было вести огонь по наступающим фашистам, Камчатов кинулся бы к этим бесформенным глыбам. Родной дом, где он родился и вырос, стал могилой его жены и дочери…

А потом к полку пристал этот мальчуган. Шло время, одинокий полковник часто задумывался: не усыновить ли ему Вадима. Но продолжалась война, он каждый раз откладывал свое желание до лучших дней. И вот теперь в тревоге за судьбу мальчика уговаривал директора:

— Не сомневайтесь, все будет в порядке. Полк его направляет на учебу. А у танкистов ослушание полку равно дезертирству.

Вручив директору конверт с документами, Камчатов снова положил руку на плечо мальчика.

— Помни, Вадим, свою полевую почту. Кончится война, подойдет призывной год служить кадровый срок — милости просим.

Шумно захлопнув полевую сумку, Камчатов шагнул к выходу. Вадим стоял у печурки, слегка повернув голову к двери. В шинели с обгоревшей полой и рукой на перевязи он казался таким несчастным, таким обездоленным! Нет, это было невозможно так просто взять и уйти. Внезапно мальчик бросил на пол мешок, кинулся к полковнику.

Вздохнув, Камчатов присел около двери на стул и обеими руками притянул к себе мальчика за голову.

— Ну что, что, дружок, — бормотал он, смущаясь собственным волнением. — Все будет в порядке, а где, брат, война, там и разлука…

Чтобы не мешать прощанию фронтовиков, Николай Федорович взял со стола первую попавшуюся книгу. И дверь хлопнула, а потом на улице загудел мотор, дрогнули стены, где-то в разбитом окне задребезжали осколки стекол. Вадим отогнул край синей шторы. Танк, освещая затемненными подфарками путь, уходил в глубь аллеи. На темном небе далеко-далеко скрестились и разошлись, словно прощаясь, прожекторные лучи.

2

Изолятор находился в подвале главного корпуса. Сохраняя солдатское достоинство, Вадим скупо отвечал на вопросы любознательного провожатого, от которого узнал, что по условиям военного времени ему придется прожить две недели в карантине. Через механическую мастерскую дежурный (фамилия его была Митрохин) вывел Вадима на черную лестницу. Ощупью, держась за стену, они стали спускаться по скользким ступеням:

В подвале Митрохин включил свет, попросил новичка обождать, а сам отправился на поиски врача. Сняв с плеча вещевой мешок, Вадим присел на скамейку и внимательно осмотрелся. Отсек напомнил ему командный пункт, когда танковый полк держал оборону у Медного озера; там они занимали подвал административного корпуса кирпичного завода. Здесь были такие же маленькие окна, заложенные камнем и мешками, плотно набитыми песком, и в середине оконных проемов — стальные щитки с прорезью для пулеметных стволов. Меблировка тоже была фронтовая — парковые скамейки, круглый стол, несколько табуреток и обветшалое кресло с продавленным сиденьем. В следующем отсеке находилась душевая. Действовали, видимо, три крайних душа в правом углу, отгороженные тяжелым брезентовым пологом. В душевой было теплее, и Вадим решил ждать врача там.

В тепле его потянуло ко сну. Боясь задремать, он тихонько стал напевать: «Где эта улица, где этот дом» и все-таки задремал и очнулся только когда на лестнице послышались легкие шаги, и в душевую вошли две женщины в белых халатах. Вадим определил: полная, голубоглазая — врач, она заметно прихрамывала на левую ногу. Ее сопровождала девушка среднего роста, стройная, по-весеннему загорелая — не иначе как медицинская сестра. Голос у старшей был мягкий, спокойный.

— Что это у вас с рукой?

Вадим пожал плечами, — пустое, не стоит обращать внимания.

— Ох, да я вижу, вы не из разговорчивых. Ну что же, давайте познакомимся. Ольга Николаевна Карельская — врач училища, а это моя помощница — Варя.

Варя скрылась за пологом. Загремел таз — очевидно, попал ей под ноги. Долго и однообразно гудели трубы, наконец, из среднего душа, захлебываясь, забила вода. Над пологом медленно поднимался пар и расходился по потолку, запотели лампочки, в отсеке стало сумрачно и запахло баней.

Вписав новичка в алфавитную книгу, Ольга Николаевна принялась заполнять лечебную карточку. Вадим отвечал вяло. В медсанбате проще: спросят фамилию, полк, роту, а тут целая анкета. Жизнь в училище начиналась для него скучно, неинтересно.

Варя откинула полог и, смахивая рукой светящиеся в волосах капельки воды, пригласила:

— Можно мыться.

Вадим мрачнел все больше и больше. Эти карантинные процедуры… Даже обидно, встречают фронтовика как беспризорника. Да и неудобно раздеваться в присутствии девушки. Здоровой рукой он приподнял гимнастерку, нательную рубашку:

— В пулковский телескоп не увидите блошиного пятна.

— У нас в сто двенадцатом ремесленном училище, — спокойно ответила Ольга Николаевна, — свои обычаи. Все живущие в интернате проходят карантин. Извольте, Вадим, и вы подчиняться нашим правилам.

Слово «интернат» было Вадиму смутно знакомо. Из книг, прочитанных до войны, он помнил, вернее, догадывался, что это немного лучше рядового общежития. В интернате все-таки будет порядок, напоминающий военный уклад.

Строгость врача подействовала успокаивающе на Baдима. В этой полной, чуть прихрамывающей женщине он прежде всего видел офицера, а у офицеров медицинской службы — это-то уж он хорошо знал — большие права… Однажды полковника Камчатова лечили от простуды. Из медсанбата прислали девушку. Звание — младший лейтенант, а она вела себя как генерал, потребовала от полковника, чтобы он лег на сутки в постель. Адъютант отозвал ее в сторону, тихонько напомнил: неудобно младшему офицеру приказывать старшему по званию, но она нисколько не смутилась:

— Я выполняю приказание начальника медсанбата! Полковник для меня сейчас — обыкновенный больной.