Василий Криптонов – Цари земные (страница 13)

— Поняла, хозяин.

Кроватка — это бы ещё полбеды. Пока дети маленькие, кроватки, конечно, будут стоять в одной комнате, однако по мере вырастания из пелёнок возникнет вопрос раздельного содержания. Всё-таки две личности. К тому же разнополые.

Придётся пересматривать всю концепцию второго этажа. Хорошо ещё, что не стали, как хотела Танька, стену ломать с целью сделать мега-библиотеку. А то сейчас бы вовсе за головы хватались. А так — ничего. Разместимся, дом приличного размера. В крайнем случае, если всё пойдёт совсем плохо, есть кладовка с петлёй. Петлю можно снять, поставить магическую глушилку звуков, на пол бросить матрас и прятаться там от тяжестей мироздания.

— По Зиновьеву ничего нового не слышно, не видно?

— Нет, я бы сразу рассказала.

— Нужно как-то заканчивать эту арку, Диль.

— Арку?

— Угу. Сюжетную. У меня скоро дети родятся. Я не хочу, чтобы они жили в таком мире. Мире, где нужно постоянно чего-то опасаться, где в любое мгновение твоих родителей могут арестовать по нелепому обвинению, где твои друзья могут внезапно исчезнуть или даже погибнуть, а может, не погибнуть, но стать вдруг совершенно другими людьми, несущими какой-то бред — только потому что какая-то сволочь, переполненная злобой и эгоизмом, так написала на бумажке.

— Увы, хозяин, но теперь я даже не могу предложить тебе утопить Зиновьева в Ионэси.

— Знаю. Такие люди не тонут. Да и не наш это метод, сколько раз повторять… Наш метод — это принцип какой-то там восточной борьбы: использовать силу противника против него же. Вот помнишь, например, как Назимов сам приполз на край ямы, а Старцев спрятался в Бирюльке, где и увидел свой окончательный и бесповоротный конец? Нам нужно что-то такое. А пока мы с Зиновьевым соревнуемся, кто причинит больше добра городу. Город от этого, конечно, выигрывает, но дело-то с мёртвой точки не сдвигается.

— Я буду думать.

— Я тоже. Как чего надумаешь — сообщай.

Давили на меня не только эти обстоятельства. Все как с цепи сорвались и начали менять семейное положение. На конец июня назначили свадьбу Кунгурцева и Дмитриев. В июле обещал жениться Серебряков на своей принцессе Парвати. Ну а в августе, ни в зад ни вперёд, флэшмоб собирались поддержать Фёдор Игнатьевич с Дианой Алексеевной.

— Кошмар, — сказала бледная Танька, когда до неё дошёл весь ужас грядущего. — Зачем они так с нами? Это бесчувственно, жестоко!

— Вряд ли они вообще думают о нашем комфорте, Таня…

— Тогда это ещё и эгоистично!

Я с улыбкой смотрел на паникующую супругу, прекрасно понимая, что она это абсолютно всерьёз. И, честно говоря, был огромный соблазн разделить с нею негодование. Ну правда, чего они все⁈ Нельзя было хотя бы по свадьбе в год? А лучше в два или три года… Все, кроме Серебрякова с Прасковьей Ивановной, вообще-то, уже давно и прекрасно живут совместно и испытывают все радости семейной жизни. Ну почему свадьбы обязательно так кучно назначать⁈ Это ж ведь всё впечатление смажется. У всех. Потому как все ко всем, естественно, будут приглашены.

— Вообрази, как они потом всё это вспоминать будут, — сказал я, глядя в потолок библиотеки. — «А помнишь, как у тебя на свадьбе Фёдор Игнатьевич сливового сока напился, влез на стол и на баяне играл?» — «Помню, конечно, только это не у меня, а у тебя» — «Фантазируете, господа, фантазируете, моя свадьба была! А вот кто баян принёс — того не ведаю, да и играть не умею».

Таньке было не до смеха, да и шутка вышла откровенно так себе. В ней была слишком велика доля потенциальной правды, баланс оказался нарушенным.

Детскую комнату мы оборудовали по первому классу. Две крутые кроватки, плотные шторы на окнах, стены выкрашены в позитивные цвета: левая — в бледно-розовый, а правая — в нежно-голубой.

Решение насчёт покраски принимал не я. Танька выразила желание сама всё устроить и устроила. Когда я после работы заглянул, то у меня челюсть отпала.

— Правда, красиво⁈ — светилась от счастья супруга. — Левая половина будет для девочки, а правая — для мальчика.

— Ну, это я догадался…

— Тебе не нравится?

— Как тебе сказать…

— Тебе не нравится…

— Цвета, понимаешь ли, дискредитированы. Оба.

— Дискредитированы они, Саша, в твоём дикарском мире. У вас там какие-то полоумные порядки.

— Это точно. Особенно радугу ненавидят. Как только в городе после дождя замечают радугу, там сразу же отключают интернет и наносят точечный ядерный удар, чтобы выжечь заразу.

— Опять ты про свой интернет, фр!

Я бросил последний тоскливый взгляд на розово-голубую комнату и изобразил улыбку.

Может, конечно, в моём мире порядки и дикие, но хоть убейте не пойму, почему мальчику должна понравиться голубая стена. Как будто кто-то когда-то эксперимент проводил: заводят полсотни мальчиков в помещение с голубой стеной, и они все, единым духом: «Вау, голубая стена! Вот бы у меня в комнате такая же была».

Вечерами мы придумывали детям имена.

— Мальчика назовём Сашей.

— Ни в коем случае.

— Почему?

— Потому что Сашей уже зовут меня. А в художественном произведении крайне нежелательно использовать одинаковые имена у разных персонажей.

— Саша…

— Кроме того, каждый новый персонаж должен будет найти своё место в структуре повествования, взять на себя ту или иную сюжетную роль, пройти свою сюжетную арку…

— Саша.

— Персонаж, по-хорошему, должен быть носителем какой-нибудь пусть неконкретно выраженной, но идеи. Пусть хотя бы на чисто эстетическом уровне. Им и так будет непросто ворваться в этот и без них прекрасно налаженный сеттинг, сказать тут какое-то новое слово, а если ещё и одинаковые имена…

— Саша!

— Что?

— Что ты такое говоришь? Мы не в художественном произведении. Это ведь жизнь. Тут нет ни сюжета, ни сеттинга, происходит абы что и как попало. Всё будет хорошо.

— Хм. А ведь ты права. Ладно, давай назовём Сашей. Только девочку.

— Чего⁈

— Александра, Александра, этот город наш с тобою… Такая у нас с ней будет песенка. Чтобы Зиновьева трясло от ярости.

— Александр — это ведь мужское имя!

— Точно. А Александра — женское.

Танька хлопала на меня глазами. К такому повороту она оказалась не готова. Однако внятных возражений отыскать не сумела. И девочка стала Сашей. Александра Александровна Соровская. Надеюсь, картавить не будет, а то тяжко ей придётся. Впрочем, где наша не пропадала. Вылечим! Соберём команду мечты — и вылечим любой дефект речи. Нам не привыкать.

Над именем для мальчика мы бились ещё две ночи и никак не могли прийти к соглашению.

— Ну, не знаю. По-моему, Коленвал — очень красивое, звучное имя, к тому же его можно сокращать как Коля и как Валя. Удобно и амбивалентно.

— Саша, да это вообще не имя, это кошмар какой-то! Ты не относишься серьёзно! А ведь имя — это очень важно, ему с ним всю жизнь мучаться!

— Ну, раз мучаться, тогда давай назовём Мук. Будет маленький Мук, всё по канону.

— Я придушу тебя подушкой…

— Признаться, я не поклонник удушения, но иногда можно и поэкспериментировать.

— Саша, фр!!!

— Ладно, ладно. Давай Валерой назовём.

— Почему Валерой? — как-то сразу утратила запал Танька.

— В честь Кипелова. Или Брюсова. Да мало ли хороших Валер на свете.

— Ва-ле-ра, — повторила Танька. — Валерий… Валерий… Не знаю, Саша. На валерьянку похоже.

— Это валерьянка на него похожа. Что даже хорошо. Кошки его любить будут. Чем это хорошо, я пока не придумал, но ведь когда тебя любят, это здорово, правда?

— Ну… Да-а-а… Валерий. Наверное, мне нравится.

— Ура! Валера, настало твоё время!

— Вот всё-таки фр! Оба имени придумал ты.