Василий Криптонов – Холодные тени (страница 34)

— Веревка! — услышала Вероника крик Оскара и почувствовала, как ее руки положили на веревку.

Скорее даже канат, скрученный из прочных нейлоновых нитей. Оскар объяснил, что он соединяет жилой комплекс с гаражом, и в такую бурю, как сейчас, это — дополнительная мера безопасности.

Вероника вцепилась в канат изо всех сил, молясь только об одном: чтобы варежки не соскользнули. В этом враждебном мире белого, воющего и рвущего на части кошмара нейлоновая веревка оставалась единственной ниточкой, соединяющей Веронику с человеческим миром.

Где-то далеко осталась Москва, залитая солнцем и заполненная людьми, и даже Мюнхен — где пусть все и говорили на непонятном языке, но кругом была цивилизация, дома и автомобили. Где, казалось, не было и быть не могло никакой опасности.

Стоит лишь разжать руки, сделать один неверный шаг — и всё. Никаких ориентиров не останется. Можно побежать — и свалиться в трещину, как Габриэла. Или просто упасть, а потом не суметь подняться, при такой буре немудрено. Тогда уже через час на этом месте образуется сугроб и, может быть, даже твоего тела никогда не найдут, будь оно хоть в десяти метрах от станции. Такие случаи, говорят, бывали…

Даже когда сумасшедший Сигнальщик приставил лезвие к горлу Вероники, она не чувствовала такого ужаса, как сейчас. «Каково же людям в космосе?» — мелькнула в голове дурацкая мысль, а пальцы еще сильнее вцепились в туго натянутый канат.

Оскар шел позади нее. Он через каждые два шага прикасался к Веронике, и эти прикосновения тоже были свидетельством существования другого, правильного мира. Мира людей.

Наконец Оскар схватил Веронику за рукав и втолкнул в самое прекрасное в мире помещение. Здесь не было воющего, ревущего на разные голоса ветра, снег не залеплял очки, не душил сквозь маску. Здесь, черт побери, было даже тепло! Ну, «небольшой плюс», как сказал Оскар. Но Веронике после пережитого кошмара и этот плюс показался солнечным курортом.

— Ф-ф-фу-у-ух! — выдохнула она, сняла очки и сдвинула шарф. — И как вы здесь только живете?!

— Да мы-то живем неплохо, — неожиданно улыбнулся Оскар. — А вот как живете вы?

— А с нами-то что не так? — удивилась Вероника.

Она огляделась. Это явно был еще не гараж, а тамбур, буферная зона между улицей и помещением.

— Я имею в виду вас и вашего друга. Отправить девушку в такую метель, а самому спокойно оставаться в тепле и безопасности… Ну, не знаю. — Оскар покачал головой.

— Вот только не надо гнать на Тишу! — обиделась Вероника. — Он не пошел сюда вовсе не потому, что боится метели. Если бы я пропала, он бы первым ринулся меня искать, и ни вы, ни ваш начальник, ни кто угодно его бы не остановили.

— Когда пропала Габриэла, ваш друг не рвался на поиски, — напомнил Оскар.

— Потому что… Потому что… — Вероника смешалась. — Там — другое, в общем.

— Ладно, как знаете. В сущности, все это — не мое дело… Прошу вас.

Оскар открыл перед Вероникой дверь в помещение, где было еще чуточку теплее, чем в тамбуре.

Гараж оказался на удивление маленьким. Тех громоздких машин, которые везли их от корабля, тут не было — видимо, их обслуживали где-то в другом месте. А в гараже стояли только снегоходы, и единственный человек расположился перед одним из них на коврике с разложенными вокруг инструментами. На вошедших он посмотрел с удивлением.

Оскар что-то сказал на чужом языке, получил ответ. Вероника пыталась стянуть варежки, но руки пока плохо сгибались, и ничего не получалось.

Зато она хорошо разглядела лицо Генриха Вайса. И вспомнила его. Этот парень действительно присутствовал за столом вместе со всеми и даже кивнул, когда назвали его имя. Вот только он, сидя за столом, все время старательно прятал от взглядов правую половину лица — так, что казалось, будто смотрит в сторону. Будто ему не интересно все происходящее.

Видимо, стеснительность техника не распространялась на коллег по работе, а никого, кроме коллег, Генрих и не рассчитывал здесь увидеть. Поэтому сейчас он смотрел прямо, и Вероника успела понять, чего стесняется парень. Правая половина его лица была как будто немного перекошена, правый угол рта — выше левого. И правый глаз чуточку прикрыт, словно Генрих щурился от слепящего света.

Вероника не назвала бы это уродством, лицевой дефект не бросался в глаза. Но Генрих, похоже, из-за своей внешности все равно комплексовал.

Заметив внимание Вероники, он резко отвернулся и целиком сосредоточился на гусенице снегохода.

— Генрих не любит, когда на него смотрят, — сказал Оскар по-русски. — Потому и прячется здесь, когда на станцию приезжают туристы.

— Что у него с лицом? — спросила Вероника.

— Родовая травма, насколько я могу судить. Он как-то обмолвился, что в детстве и юности выглядел гораздо хуже, а повзрослев и накопив денег, сделал операцию. Больше я ничего не знаю, Генрих немногословен. — Оскар развел руками. — Но мы ведь не по этому поводу пришли, верно?

Вероника кивнула. Взгляд ее заскользил по разложенным на полу инструментам. Неподалеку стоял металлический ящик, откуда все эти инструменты, видимо, и появились на свет. Вероника сразу заметила несколько рукояток знакомой расцветки.

Зрелище отвертки, торчащей из глаза Габриэлы, впечаталось ей в память накрепко. Фотографию, присланную Тимофеем, Вероника даже открывать не стала. Орудие убийства точно было из этого набора.

— Можете спросить его, не пропадала ли отвертка?

Оскар откашлялся и с видимой неохотой перевел вопрос.

Генрих посмотрел на Оскара, не поворачивая головы — так, чтобы правая часть лица оставалась невидимой. Что-то буркнул.

Вероника наконец сумела избавиться от перчаток, зажала их под мышкой и пошевелила занемевшими пальцами. Ее вдруг начало потряхивать. Она поняла, что тут вовсе не так тепло, как показалось вначале, и что быстро отогреть руки не получится. Планшет, надежно спрятанный в накладном кармане, будет бесполезен — она просто уронит его на пол и разобьет. Оставалось надеяться на перевод Оскара.

— Исчезла одна отвертка, — сказал Оскар. — Генрих понимает, что, по всей видимости, она и послужила орудием убийства.

— И его это никак не парит? — вырвалось у Вероники.

— Гхм… — Оскар выразительно посмотрел на нее. — А что он, по-вашему, должен делать? Отвертка — не пистолет и не яд, чтобы хранить ее где-то в недоступном месте. Правил техники безопасности парень не нарушал.

— Ладно, — взяла себя в руки Вероника. — Спросите у него, где хранится инструмент и кто имеет к нему доступ.

Оскар перевел вопрос. Генрих снова что-то буркнул, Оскар разразился тирадой. Вероника потрогала планшет через карман.

— Что происходит? — улучила она момент ввернуть вопрос.

— Гхм… Ну, мягко говоря, Генрих не в большом восторге от того, что вы взяли на себя роль детектива. Он бы предпочел дождаться настоящих следователей и говорить с ними. Это если вкратце.

— А по делу?

— По делу… Инструмент этот не его личный, а казенный. Он хранится частью на станции, частью — здесь. Отвертка пропала из того комплекта, что был на станции. Ее мог взять кто угодно.

— Кто угодно, кто знал, где она лежит, — уточнила Вероника.

— Ну… пожалуй, так, — согласился Оскар. — Хотя, на мой взгляд, это мало что меняет. Смею надеяться — вы закончили? Мы можем идти обратно?

Вероника вспомнила творящийся снаружи кошмар и содрогнулась. Мозг сделал все, что мог, чтобы остаться в относительно теплом гараже еще хоть на чуть-чуть.

— Спросите его, где он был, когда пропала Габриэла! — попросила Вероника.

Оскар перевел вопрос, выслушал резкий ответ. Повернулся к Веронике:

— Генрих говорит, что не собирается перед вами отчитываться.

— Прекрасно. Тише это понравится, — кивнула Вероника.

Во внутреннем кармане зажужжал телефон. Вероника расстегнула молнию на куртке и запустила руку внутрь, радуясь, что пальцы хоть ненадолго попадут в тепло.

Сообщение от Тимофея. Интернет работал из рук вон плохо, пришлось подождать минуту, прежде чем загрузилась фотография. Сначала Вероника ничего не поняла. Потом прочитала текст сообщения, снова вгляделась в детские лица на снимке, и дыхание у нее сбилось.

58

Вернувшись за стол, Тимофей открыл графический файл и нахмурился. Это была школьная фотография какого-то класса. Тимофей вдруг с содроганием понял, что узнаёт фасад школы на заднем плане. Он сам туда ходил четырнадцать лет назад. И лицо учительницы… Да, пожалуй, он видел и ее. Хотя вряд ли она что-то преподавала в его классе.

Лица учеников были для него чужими. Если учителя еще имели какое-то значение, то ученики, к тому же не из его класса, не имели смысла — и, как следствие, не запоминались. Тимофей скользил по ним взглядом до тех пор, пока не зацепился за одно лицо.

Отрешенное выражение, чуть капризно поджатые губы… Конечно, наверняка не скажешь, но было очень похоже, что в телефоне Габриэлы лежит старая школьная фотография Брю. Причем некачественная, переснятая на телефон кем-то по просьбе Габриэлы.

Но зачем?

Тимофей увеличил снимок, еще раз пробежался взглядом по чужим, незнакомым лицам. Ничего такого, что могло бы послужить зацепкой. Впрочем, Габриэла явно знала об этих детях больше, чем он. Поэтому фотография и могла навести ее на какие-то мысли. А могла и не навести. Может быть, это был тупиковый путь.

Тимофей задержал взгляд на лице одного мальчишки. Тот стоял рядом с Брю, вытянувшись так, будто фотограф скомандовал: «Смирно!» Что-то не так было у него с лицом. Как будто блик…