Василий Коновалов – Никогда не сдавайся (страница 6)
Менты растерянно переглянулись. Адвокат с заполненным на конкретную фамилию ордером – это совсем не то же самое, что пьяница в камере часом ранее. Это человек при исполнении служебного долга.
– Я точно знаю, что мой подзащитный у вас! Где протокол о его задержании? Не составлен!? Это безобразие и произвол! – напирал Виталик на старшего. У того в лице появился испуг.
– Сейчас корреспондентам “Фонтанки”6 сообщу, что вы человека незаконно удерживаете более трех часов, – беспощадно пообещал Виталик.
– Мой подзащитный – инсулинозависимый больной. Если он умрет в камере, у вас лично будут крупные неприятности, – продолжал напирать адвокат на старшего. Тот пригнулся на стуле так, словно над его головой просвистели пули.
Вялый был извлечен из обезьянника. В его кармане действительно обнаружили больничный лист, который днем он демонстрировал Виталику как хитроумный способ отложить судебное заседание по уважительным причинам. К диабету бюллетень не имел никакого отношения, но названия болезней в больничных листках не пишут, зашифровывая их хитрой смесью букв и цифр.
Между тем, лицо Вялого подтверждало, что его обладателю действительно нехорошо. Сам же он продолжал соблюдать заповедь “молчание – золото”.
Старший рассудил, что дешевле будет отпустить и второго, нежели связываться с крючкотворным адвокатом, умеющим трезветь как по заказу, да писать объяснительные по несвоевременно составленному протоколу или, того хуже, отбиваться от вездесущих журналистов…
Утро своего освобождения Виталик и Вялый встретили в баре, работающем круглосуточно.
После второй кружки пива Вялый полюбопытствовал:
– А если бы менты стали пробивать меня на диабет через поликлинику и узнали, что я не состою?
– А что такого, – пожал плечами Виталик. – Я добросовестно заблуждался7. За это статьи нет.
P.S. Много позже автор этих строк проходил по Фурштатской улице Петербурга. Американское консульство находилось на прежнем месте. И флаг так же колыхался на ветру. Только флагшток был закреплен на высоте третьего этажа.
На всякий случай.
На те же грабли
Адвокат Дмитриев вышел из Фрунзенского суда в смешанных чувствах радости и, в то же время, некоторого беспокойства. Только что он выиграл очередное дело из области семейно-жилищных споров. Его клиент, стремясь сохранить единственную квартиру от взыскания банка, подарил ее своему взрослому сыну. Сын обещал отцу вернуть квартиру после того, как противоречия с банком будут улажены.
Дмитриев помог клиенту отбиться от требований банка по взысканию неустойки, размер которой превышал размер долга в три раза. Основной долг был полностью погашен в ходе судебного процесса и суд отказал банку во взыскании кабальной неустойки.
Коварство родного дитяти проявилось после того, как отец напомнил сыну про обещание вернуть квартиру. Тот сначала изобразил непонимание, а затем перестал отвечать на телефонные звонки отца. Дмитриев и на этот раз помог – нашел лазейку в законодательстве – и суд признал договор дарения квартиры незаконным. Сегодня было оглашено судебное решение и адвокат поспешил позвонить клиенту, чтобы сообщить по мобильному о победе. “Клиент – отец” отказался лично участвовать в судебном споре против сына и доверил ведение дела целиком защитнику. “Противник-сын”, напротив, принимал участие во всех судебных заседаниях наравне со своим адвокатом и в течение всего процесса хранил лицо человека солидного и, вместе с тем, невинно оскорбленного требованиями своего отца насчет квартиры.
В тот момент, когда Дмитриев набирал номер телефона, ему и прилетел внушительный толчок ладонью в затылок. Удивленный защитник обернулся и увидел полный ненависти взгляд своего противника, который только что потерял собственность на квартиру. Дмитриев не был напуган, его скорее поразила столь быстрая метаморфоза, произошедшая с недавно респектабельным молодым человеком и проявление несдерживаемых эмоций прямо в зале суда.
Несколько мгновений Дмитриев размышлял, не обратиться ли к судебному приставу. Противник, перехватив его взгляд на пристава, видимо, понял направление мыслей адвоката и бежал с поля боя. Беспечность и великодушие молодости одержали верх и защитник решил махнуть рукой на поверженного врага. Уже шагая по Курской улице, он представлял себе, как расскажет со смехом эту историю своему приятелю и коллеге Михайлову и даже начал набирать номер его телефона.
Когда Дмитриев проходил мимо одной из арок, от нее отделилась фигура человека и стремительно двинулась наперерез адвокату. Фигура была внушительной комплекции.
Злодей широко улыбался:
– Здравствуйте! Вы меня узнаете?
– Ну, как же?! Вы меня по суду из дома выселили. Пять лет тому назад, – настаивала фигура.
Вечерело. Зимние сумерки в Петербурге наступают быстро. Курская улица никогда не бывает многолюдной на отрезке от Фрунзенского суда до Лиговского проспекта. Арка темнела рядом. А человек напоминал собою двухметровый шкаф. Только этот шкаф умел передвигаться и делал это легко, будто был на шарнирах. Пока Дмитриев судорожно искал слова, верзила протянул адвокату ладонь размером с небольшую лопату. Ладонь защитника утонула среди пальцев, каждый из которых был толщиной с сардельку.
– Вы, наверное, ошиблись? – с надеждой произнес адвокат.
– Нет, не ошибся, – похоронил его надежды обладатель сарделек. – Вы меня выселили. В Красногвардейском суде. А дом – по Хасанской улице. Дело Грибакиных. Неужели забыли?
Дмитриев помнил это дело…
Уварова была предпринимательницей, торговавшей на Хасанском рынке турецкими шмотками и бижутерией. Начинала она свой бизнес в качестве челнока: ездила в Турцию, закупала товар, тащила на себе, сколько могла, в Петербург, продавала оптом; снова ехала – покупала – продавала. Волчья работа; в том смысле, что челнока, как и волка, ноги кормят, спокойно на месте не посидишь.
Зато сумела выжить в лихие девяностые. И не просто выжила, но купила несколько квартир, в том числе, – для дочки с зятем. Квартиру, конечно, предусмотрительно на себя оформила, ведь неизвестно как у молодых сложится. И как в воду глядела. Зять оказался лодырем, каких поискать надо. Ничего делать не хотел, только учился на разных курсах: то по одной специальности, то по другой. Известно теще было, что его влекло на курсы, учатся то на них в основном девки молодые, вот зять с ними время и проводил. И ни разу не попытался работать по полученному профилю образования. Только рассуждал красиво, как здорово бы он ресторанный бизнес организовал, вот только денег нет. Профессор – теоретик.
А уж когда этот лентяй заговорил, чтобы Уварова ему денег дала на открытие ресторана, то у тещи терпение кончилось, высказала она зятю все, и что он трутень, от которого никакой практической пользы: ни в Турцию за товаром съездить, ни на рынке торговые точки держать да присматривать, и что облапошат его с рестораном как миленького, и что не для того она горбатилась столько лет, чтобы деньги на ветер пускать.
Вскоре и между молодыми разлад пошел, кончилось все разводом. Уварова тогда и обратилась к адвокату, чтобы он помог бывшего зятя из квартиры выселить. Она сама выбрала Дмитриева на сайте юридической конторы: очень он ей лицом понравился.
– Лицо у вас честное, а глаза веселые, – говорила Уварова, заключая договор с молодым адвокатом. – Вы справитесь.
– Меня не обманешь, – добавляла она зачем-то.
Для Дмитриева это дело о выселении зятя Уваровой было одним из первых в практике. Он эту задачу решил и особо не возражал, когда суд предоставил ответчику – зятю отсрочку в выселении сроком на полгода. Как-то Уварова позвонила адвокату и рассказала, что «дурачок, слава Богу, сам ушел из квартиры, не пришлось судебных приставов вызывать».
Дмитриев внезапно понял, почему он не узнал выселенного по суду «дурачка». Разительная перемена произошла с зятем Уваровой.
В судебном процессе участвовал крупный, но рыхлый и блеклый молодой человек, который равнодушно выслушивал судебные обвинения жены и тещи, и даже угрозу своего выселения воспринимал апатично, словно ему предстояло всего-навсего отнести мусорный пакет до мусоропровода и вернуться обратно. В суд этот увалень приходил в мешковатых штанах, бесформенной футболке, из-под которой выглядывал пивной живот, был всегда не причесан и небрит. Зять словно был пропитан диванной ленью и скукой, и лень и скука смотрели из его одежды, выглядывали из его слов, которые он неохотно цедил в судебном процессе. У судьи этот лодырь не сумел вызвать никакого сочувствия, хотя судья была женщиной. Единственный раз маска равнодушия и лени сползла с его лица при оглашении судебного решения. Тогда молодой человек выглядел удивленным, взволнованным и даже растерянным. Растерянность столь явственно проступила в нем, что, должно быть, поэтому судья предоставила ему полугодичную отсрочку в выселении, хотя он даже не просил об этом. Не просил, потому что не знал о такой возможности и ничего не пытался узнать для своей защиты…
Сейчас напротив Дмитриева стоял другой человек, пышущий силой, здоровьем и… достоинством. На нем было темно-синее зимнее пальто со стоячим воротником, теплые кожаные ботинки с тупыми носами и шапка с егерским козырьком, отороченная мехом норки. Брюки – классического черного цвета и даже из-под пальто было видно, что стрелки на брюках тщательно отутюжены. Пивного живота не было и в помине, а движения рук были наполнены уверенностью и энергией. И этот сильный человек сейчас весело глядел на виновника потери жилплощади, предлагая вспомнить дело о выселении.