Василий Колташов – Византийская ночь. Славяне во Фракии (страница 2)
Часть 1
Путь за Дунай
1
Солнце медленно выглянуло из-за горизонта. Его первые лучи упали на землю, согревая её, прогоняя холод минувшей ночи.
В сарае старой фермы, расположенной в низине между гор, спал мальчик. Свернувшись в клубок, он, оборванный и грязный, лежал на посеревшей от времени соломе. Плечи его сжимались и дрожали не столько от ночной прохлады, сколько от тревожного сна. Бледные худые руки прижимали к груди ноги мальчика. Страх искажал лицо ребенка, а синие следы побоев, видневшиеся на спине сквозь дыры в тунике, выдавали его причину.
Несколько обветшалых строений, загоны и грязные навозные лужи – вот всё, что представляла собой ферма. Она принадлежала старинному сенатскому роду, владевшему кроме неё ещё большим поместьем южнее Маркианополя[3]. Некогда благородная семья имела в Нижней Мизии[4] куда больше: на душистых лугах паслись тысячи овец, выращивая хлеб, на полях трудилось до двух тысяч рабов и колонов – зависимых земледельцев-арендаторов. Нашествия варваров, эпидемии и мятежи сделали свое дело. Полусгнившая ферма и одно поместье были тем немногим, что смог сохранить римский род в придунайской провинции. Неспокойное было время.
Птицы заливались множеством певучих голосов.
– Христос послал новый день! – простонала толстая женщина, спавшая на грубом подобии кровати. – Тьфу! – сплюнула она и зевнула. Звуки за стеной раздражали ее.
Резная икона в углу жилища смотрела на нее большими очами, разукрашенными голубой краской. Красный хитон на божестве был изгажен насекомыми. Рядом на обмазанной глиной стене сидел большой зеленый жук, шевеля длинными усами.
Жена старшего пастуха проснулась с трудом. Отмахиваясь от мух, она выбралась из темного, пропахшего гнилью дома. Слепящий свет остановил её на пороге. Женщина потёрла кулаками заспанные глаза и, покачиваясь, подошла к столу. Она взяла глиняный кувшин и сделала несколько жадных глотков. Потом со стоном потянулась и, оглядевшись, закричала изо всех сил:
– Проклятый мальчишка! Амвр!
Никто не ответил на зов женщины.
– Эй! Амвр! – повторила она имя маленького пастушка своим хрипловатым грубым голосом. – Сколько я могу тебя звать! Вставай и иди сюда, бестолочь. Иди или я разозлюсь и размозжу тебе голову, богом клянусь! Слышишь меня?
От пронзительного звука мальчик, спавший в сарае невдалеке, мгновенно открыл глаза. Он быстро поднялся и, не встряхивая одежды, вышел навстречу резкому свету. Всё тело его ломило от боли, голова гудела, руки не слушались и безжизненно висели.
– А-а-а, вот и наш светлый господин! Я зову тебя уже полдня, бездельник! Слышал ты меня? Не прикидывайся глухим! Слышал?!
– Нет, я спал, – тихим испуганным голосом ответил ребенок.
– Ты спал? Хорошего же помощничка мне дали. Может, ты еще видел сладенькие сны про свои безделья? Или тебя посетили святые?
– Нет, ничего такого не было… – растерянно пробубнил ребенок.
– Иди сюда, бесстыжий найденыш! – грубо оборвала его тетка. Щеки ее тряслись от каждодневного утреннего гнева. – Иди, иди! Ну?! Ползаешь словно черепаха…
Мальчик приблизился к женщине, не поднимая глаз. «Сейчас!» – сказал ему внутренний голос, и веки малыша сжались. Жена пастуха с размаху ударила его по голове. Все зазвенело в ушах ребенка, но он устоял на ногах. Боль не была чем-то новым для него, гораздо острее мальчик чувствовал голод. И он сейчас безжалостно грыз его изнутри.
– Ну, вот теперь-то ты проснулся, наконец?!
Он не смог ничего ответить. Звон застыл у него в висках.
Женщина показала гнилые зубы в довольной ухмылке.
– Давай, отнеси моему мужу и братьям вина, – сказала она с удовольствием в голосе, – пока оно не прокисло в моём брюхе. Я сама всё выпью, если не будешь шевелиться, и тогда мой муж тебя изобьет как вора. – Она почесала под левой грудью и снова зло усмехнулась. – Понял, что я ему про тебя скажу, бесстыжая тварь? Шевелись!
– Что? – Он схватился пальцами за лоб, словно пробуя устоять.
– Бери еду и проваливай, ленивый кобель! Да какой ты кобель?
Она судорожно захохотала, но через мгновение остановилась и впилась глупыми глазами в исхудалого ребёнка. Подперев широко расставленными босыми ногами ржавую землю, мальчик стоял перед ней, по-прежнему не поднимая глаз. «Наглая скотина! Ленивое исчадие ада!» – мысленно выругалась женщина. Как он надоел ей, этот щенок! Даже видеть его было противно. Она смахнула пену с отвислой нижней губы и презрительно сказала:
– Хлеб и сыр на дорогу возьмешь в доме. Они лежат рядом с бурдюком. Я всё приготовила. Видишь, я забочусь о тебе? О! Цени. И не задерживайся долго, ты нужен мне здесь. Криворукий Юлий скоро пригонит своё стадо. Вернись до утра! И не смей, скотина, прикасаться к выпивке. Да, скажи моему добряку-мужу, что вино вчера привез из поместья Лысый. Вот… Все…
Мальчик кивнул и нерешительно зашагал к дому. Он с жадностью проглотил неизвестно когда испеченную лепешку и кусок овечьего сыра. Потом, взвалив на плечо тяжелый бурдюк, осторожно пошел к выходу. Выбравшись из низкого проёма двери, он медленно зашагал вверх по склону в сторону поднимающегося солнца.
2
С другой стороны гор, укрытые деревьями и большими камнями, продолжали незаметно свой путь два десятка воинов. Зачехлённые в кожу овальные щиты висели у них за спинами, а короткие копья лежали на плечах. На желтоватой одежде некоторых солдат можно было различить выгоревшие знаки одного из пеших подразделений пограничных войск империи[5].
Впереди отряда шли двое. Оба они имели крепкое сложение, но один был уже почти седым. Второй выглядел совсем еще молодо. Небольшого роста, он имел грубоватое веснушчатое лицо, единственным украшением которого была густая рыжая борода. Над широким носом горели хитростью голубые глаза. Оба воина носили почти низший в Византийской империи командный чин десятников. Одежда на них не казалась лучше, чем у остальных. Только рукоятки мечей, что мужчины несли на поясах, смотрелись немного богаче.
– Видишь ту ферму внизу, Констант? – спросил молодой, остановившись. – Присмотрись, там всего пара деревьев рядом.
– Для этого ты не дал нам повернуть вчера обратно, Фока?! Хотел показать ферму? Разорви тебя гром! Мы могли бы доложить, что никаких варваров нет и преследовать некого. Моя земля, земля у всех нас стоит брошенной без рук, а мы выполняем бессмысленный приказ и преследуем кучку варваров! И ты еще показываешь мне богом забытую ферму какого-то недотепы. Зачем? Зачем, Фока? Ты что меня сердишь? Иисус, даруй мне терпение!
– Варвары очень коварны, – усмехнулся Фока, осторожно ступая по скользким от росы камням. – Погляди, брат, вон пастухи пригнали большое стадо. Нас всего двадцать, а места здесь запустели еще при Юстиниане[6]. Остались только осколки былого сельского процветания.
– Ну и что?! – огрызнулся второй десятник.
– Скажи, Констант, кто обвинит нас, если «варвары» разорят ферму, принадлежи она даже магнату из столицы, и уведут скот? Сенатор, который ею владеет? Как он узнает? Здесь у Дуная всё словно на краю земли. Никто не увидит ничего. Варвары переправились в этот год десятком банд, но кто-нибудь смог взять хоть одну?
– Не лукавь. Что ты задумал?
– Мы ведь преследуем варваров. Кто кроме нас знает, сколько их было на деле и зачем они пришли? Они умеют скрывать свое число, но разве можно скрыть хищные намерения? Мы даже сможем «отбить» у них часть награбленной добычи. Кто знает, как нас за это наградят?
– Фока, ты опасный человек! – беззвучно расхохотался Констант. – Пять лет мы не видели жалованья. Молнии и козий помет на Константинополь! Последняя выплата до сих пор кажется чудом. Помнишь, я тогда купил бусы из синего стекла для первой жены? Бедняжка. Красивая была баба, я тебе скажу…
Рыжий кивнул, криво улыбнувшись.
– Так я о чем? – забылся старший десятник.
– О мирском.
– Хм. Ну да… Донатив Тиверия был хорош![7] Наследник выплатил бы нам все причитающиеся. Все до половинки медяка. Господи, почему ты ему в этом не помог? Зато вмешалась божественная чета. Особенно бесчинствовала императрица София. Не зря, видно, все ее так бранят. Наследнику урезали расходы. Бедняге нечем заплатить даже старой германской шлюхе.
– Теперь мы не скоро увидим настоящие деньги, – вздохнул шедший позади молодой солдат. – Брат последнюю козу съел…
– Иди ты знаешь куда со своей козой! – рассердился Констант. – Лезешь в серьезный разговор с козами.
Воин шмыгнул носом, пробурчав:
– Трудно…
– Знаю. Но если император покинет этот мир, то можно ждать улучшений. Так моей бабе жена нашего начальника сказала. Вот только когда это случится?
– Не рассчитывай на такой исход. Подумай лучше над тем, что я придумал, – возразил рыжий десятник, и борода его шевельнулась.
– Нам хватит и одного жалованья. Да пошлёт его господь когда-нибудь вновь! Никто из нас не откажется от твоего предложения, Фока. Никто! Кажется, я не зря ходатайствовал за тебя.
Невысокий бородач усмехнулся. Убрал от глаз рыжую челку.
«Зачем слова? Каждый выживает, как может, – подумал он. – Если мы, солдаты, не станем держаться друг за друга, что нам оставят остальные? Хоть кто-нибудь поделится с нами?»
– Деньги, деньги… – пробурчал один из воинов.
Даже выплатив армии свой немалый донатив, новый цезарь не смог наладить регулярные выдачи жалованья солдатам[8]. Чтобы поправить ситуацию в хозяйстве империи, он на четыре года уменьшил на четверть государственные подати, снял пошлины на ввоз в Константинополь вина и масла.