Василий Кандинский – Избранные труды по теории искусства в 2 томах. Том. 1 (страница 10)
Luitpoldgrouppe в своих 16 залах дает меньше интересного, чем з маленьких залы Scholle. «Гвоздем» ее остается Raffael Schuster-Woldan[92], который, впрочем, на этот раз тоже малоинтересен. Bartels, Marr, Thor[93] и мн. др. как бы копируют свои старые вещи. Много встречается в наши дни таких «хороших» вещей, о которых, отвернувшись, моментально забываешь.
Большая коллекция умершего недавно Faber du Faur'a[94] производит в конце концов тяжелое впечатление. Его ранние работы — сухи, академичны и часто прямо плохи. Позже он натолкнулся на взаимодействие сильных красочных эффектов, на котором построен у него целый ряд подчас очень интересных эскизов. В картинах же он так и не сумел ни разу сохранить то главное, что было намечено в эскизе.
В обычной зале помещается Lenbach, который имеет теперь одновременно большую свою выставку в Künstlerhaus'e. То, что мы видим в Glaspalast'e, большею частью не ново, а что ново, то часто не хуже старого. Для маститой знаменитости и то, конечно, очень хорошо. Он, как Бурбоны, ничего не забыл, но как же с него требовать, чтобы он еще чему-нибудь научился?
В залах Künstler-Genossenschaft и ее немецких, французских, итальянских и других собратьев между тусклыми вещами «старой» школы здесь и там колют глаз бессовестные подделки под Dill'я, Zügel'я[95], всяких французов и, наконец, и больше всего, под Böcklin'a; жалкие, торгашеские подделки, над которыми не стоит даже и смеяться.
Комментарии
Впервые: Корреспонденция из Мюнхена // Мир искусства. 1902. № 5/6. С. 96-98.
Известна только одна публикация Кандинского для журнала «Мир искусства». Предполагается, что И.Э. Грабарь, который с февраля 1899 г. сотрудничал с журналом и регулярно посылал обзоры мюнхенских выставок, привлек Кандинского к написанию статьи. В России в это время отмечается повышенный интерес к творчеству немецких мастеров и художественной жизни Германии. В журнале «Мир искусства» воспроизводились работы известных немецких художников и печатались статьи, посвященные творчеству Г. Тома, А. Бёклина и др. Одна из ранних работ Кандинского «Старый город» (1902, Нац. музей совр. искусства. Центр Ж. Помпиду. Париж) была воспроизведена в журнале «Мир искусства» (1904. № 4). Неоромантическая линия ранних произведений Кандинского сопоставима с работами художников круга «Мира искусства» — И. Билибина, Н. Рериха, С. Малютина, А. Бенуа.
[Письма из Мюнхена]
Окруженный валами и глубокими рвами, спит будто бы художественный Мюнхен. Глаза стороннего зрителя или случайного туриста встретят ту же железно-стеклянную крепость Glaspalast'a, то же безокое здание Secession'a, тот же удушающий мрачной роскошью Künstlerhaus. И будто бы те же тысячи картин висят и в Glaspalast'e, и в Secession'e на все времена, и так же хронически пуст Künstlerhaus.
Вернувшись год назад в Мюнхен[96], и я тоже нашел все на своих местах. И мне показалось: вот настоящее, а не сказочное Сонное Царство, где спят картины на стенах, служители — в углах зал, публика — с каталогами в руках, художник — с той же широкой мюнхенской кистью, критик — с пером в зубах, а покупатель — так тот не доходит больше до секретариата, куда раньше носил без устали деньги, не доходит, потому что и его, как в сказке, захватил сон на пути и припаял к месту.
Но кое-кто из старых приятелей говорил мне: «Чего-то ждут», «Что-нибудь да должно произойти», «Кто поумнее — и сам понял, что так дальше нельзя» и т. д. Я узнал, что были сделаны две горячие атаки, были брошены две дерзкие бомбы... но что атаки так же горячо и дружно отбиты, а бомбы хотя и разорвались с ярким треском, да будто бы никому вреда не причинили.
Эти два случая:
Bо-1-х, выставка (почти з года назад) новых французов в Kunstverein'e, который все пытаются обновить, да никак не обновят: Cezanne, Gaugin, van Gogh, Manguin, Matisse[97] и т. д., по большей части из коллекции Шуффенекера[98], устроителем выставки был живущий в Париже немец Meyer.
И во-2-х, выставка большой коллекции van Gogh'oв (около 100 вещей) тому назад года полтора в «Moderne Galerie» Brakle'a, самого передового торговца картинами в Мюнхене[99]. (Brakle, между прочим, «вывел в люди» членов общества «Scholle»: Münzer'a, Eichler'a, Georgi, Püttner'a, и прежде всего — Fritza Erler'a[100], сейчас энергично фетишируемого в Мюнхене; все эти художники, как известно, являются главными сотрудниками Jugend'a.)
Обе эти попытки кончились видимой неудачей.
Из всей коллекции v. Gogh'a была продана, кажется, всего одна вещь, да и ту купил на последние денежки живущий в Мюнхене русский художник.
Все же упомянутые французы не были признаны серьезными художниками и «лучшие мюнхенские мастера», столпы художественного мира, протестовали и устно, и даже письменно (!) против подобных покушений на серьезное искусство и вкус публики.
И вот: несмотря на это, минувшей весной Secession поместил в каталоге среди имен «начинающей молодежи» (т. е. почти исключительно благонравных учеников наших корифеев: весенний Сецессион — пробный камень или первый бал этой молодежи) и имя Сезанна.
В последней зале ему была отведена стена, на которой и были повешены восемь его вещей (большой пейзаж, natures mortes, полные внутренней звучности, голова — большой строгой живописи). Но, очевидно, убоялись за целость этой стены: пять лучших картин (преимущественно портреты) были повешены в секретариате, куда, впрочем, любезно допускались все желающие, конечно, случайно узнавшие о новом способе выставлять «плохо нарисованные» вещи. Под сурдинку говорилось, что этот невольный Сецессион в вольном Сецессионе явился плодом бурных обсуждений. Но все-таки с Сезанном было поступлено благородно (мало ли куда еще его можно было усецессионить!), и он все же висел — и был повешен теми же руками, которые подписывали вышеупомянутый протест.
Значит, действительно было понято, что «так дальше нельзя». Берлинский Сецессион[101], когда-то ушедший из того же Мюнхенского Сецессиона, разойдясь во мнениях, и с тех пор постоянно беспокоящий мюнхенцев в их благополучии, уже несколько лет выставляет в умеренном количестве этих самых новых «французов». Cassirer[102] же дал года два назад большую выставку крупных и «крайних» из них. Все это, быть может, только временное заблуждение в искусстве, но двери перед ним запирать нельзя — таково мнение Берлина. Поневоле приходится не отставать и Мюнхену, которому нет-нет да и приснится опять тот же страшный кошмар: «падение Мюнхена как художественного центра». И кошмаром этим обязан Мюнхен тому же Берлину.
Пророчество, «что что-то должно произойти», оказалось тоже не ложным. Произошло совершенно выдающееся обстоятельство в баварской художественной жизни: на место умершего директора баварских галерей был приглашен правительством v. Tschudi[103], оставивший подобное же место в Берлине «по независящим обстоятельствам». Чуди приглашение принял и этим летом приехал сюда, чтобы немедленно взяться со своей спокойной железной энергией за казавшееся безнадежным дело наших музеев. Старая Пинакотека очистилась, как по волшебству, от ряда слабых вещей, а важные и крупные оказались висящими так, что вся их ценность и глубина бросается в глаза при первом взгляде. Что-то станется с Новой Пинакотекой?
Тот же тайный советник Чуди немедленно показал большой интерес к только что выросшему из взаимных усилий кружка русских и немецких художников Новому Художественному Обществу Мюнхена[104]. Благодаря активности этого интереса Neue Künstler-Vereinigung-München нашла серьезную поддержку с разных сторон и выступает здесь в конце ноября в галерее Бракля, откуда отправится в большое турне по Германии (об этом Обществе — как-нибудь впоследствии).
Одновременно началась организация на почве большого замысла, заимствованного у парижских «Independants»[105], но, к сожалению, переведенного не на свободный немецкий язык, а на филистерский. Это — «Deutscher Künstler-Verband» [Немецкий художественный салон (нем.).], намеренный устраивать выставки без жюри. К стыду мюнхенских художников, которые приняли участие в учредительных собраниях, прошли и внесены в устав статьи, не дающие права стать членами ни иностранцам, ни женщинам. (Интересная подробность: допускаются в члены иностранцы, родным языком которых является немецкий, напр. австрийцы, швейцарцы, — но не австрийцы-славяне и не швейцарцы-французы и т. д.!) Пока это Общество находится еще в периоде внутренней организации и внутренней борьбы. Надо надеяться, что оно отбросит мелочность и добьется своей цели, как кажется, уже случилось опять-таки в Берлине, где первая выставка подобного же общества, по-видимому, твердо намечена. Подобные же замыслы возникают и в других немецких городах.
Через рвы перекидываются мосты; здесь и там валы ровняются с землею. Стены колеблются.
Найдется ли подземная сила, которая, наверное, теперь готовится к нападению на врага из-за угла, которой удастся изгнание «новшеств» — и временное укрепление старых стен так, чтобы по совести можно было сказать: «Все благополучно»?
Или в самом деле скоро почувствуем вольный воздух? Ясный доступ в «Kunststadt München»?
Кроме международной выставки в Glaspalast'e, соединенной в этом году с Secession'ом (эта от времени до времени случающаяся встреча под одной кровлей «старого» и «нового» искусства — результат компромисса последнего с правительством), где многие смеются и немногие восхищаются большим холстом Hodler'a[106], чуть не единственным действительно серьезным и крупным произведением этой, по обыкновению, чрезмерно обильной числом картин выставки, — кроме этой выставки в помещении так называемой «Ausstellung München 1908» закрывается нынче специальная выставка восточноазиатского, преимущественно японского, искусства — Japan und Ostasien in der Kunst [Японское и восточноазиатское в искусстве (нем.)]. Покровитель ее, баварский принц Рупрехт, предоставил в ее распоряжение лично им собранные на Востоке многие удивительные по тонкости и глубине ксилографии, живопись и т. п. Берлинские, Кёльнский музеи и очень многие частные лица приняли участие своими коллекциями, занявшими до двадцати комнат: огромное количество ксилографий, начиная от примитивов, полихромированных рукою контурных гравюр, собрание крупной и мелкой скульптуры, живопись (Китай с XII в.), книги, художественная промышленность. Целая комната отведена ксилографии пейзажа, здесь рядом с чисто восточным даром соединять мельчайшие детали в один общий аккорд находятся пейзажи необыкновенной широты и отвлеченности в трактовании формы и красок, до корня подчиненных своеобразному, полному чисто художественного темперамента ритму. Как опять и опять делается многое, многое ясным в западном искусстве, когда видишь эти бесконечные по разнообразию, но подчиненные и соединенные в корне общим основным «звуком» произведения Востока! Нет на Западе этой общей «внутренней ноты». Да ведь и не могло бы быть, потому что мы ушли, по скрытой от нас причине, от внутреннего к внешнему; но, быть может, вовсе уже не так долго ждать, и в нас проснется этот странно смолкший внутренний звук, который, звуча по-западному в самой глубине, невольно проявит родственный Востоку элемент, как в самом корне всех народов, в самой сейчас неясной глубине глубин его души, пусть нам нынче не слышно, но все же звучит один общий звук — звук души человека.