Василий Каменский – 27 приключений Хорта Джойс (страница 18)
— Хорт, ты утомлен и путаешь явления: причиной была Чукка, а Наоми — следствием.
— Впрочем, да. Это ясно, но я говорю вообще так, безотчетно. Часто люди думают о живой истине, а говорят мертвый словесный сумбур, полагая, что правильно и точно выразили мысль.
— Разумеется следить за точностью легче, чем ее конкретно, просто, четко выразить.
— Дай, спичку.
— Вот это — верно. На.
— Держи правее — впереди опять островок. Говорят, на таких островках, окаймленных кустарником, дельно сидеть с ружьем в кустах, по вечерам, под осень во время перелета, да с утиными чучелами. Чукка, ты чувствуешь?
— Чувствую.
— Чорт возьми, этой же осенью мы засядем где-либо в островах.
— Надо запастись утиными чучелами.
— А вот что будем делать зимой?
— Осенью в засаде сообразим.
— В лесных горах славно на лыжах бродить.
— Охотиться на «симпатичных» медведей.
— Здесь зима — сказка никем нерассказанная.
— Рэй-Шуа, ты призван в мир, чтобы написать, что такое зима на севере.
— Пусть здравствует зима на севере, но к чорту писания: я слишком счастлив и богат, чтобы забавлять обывателей. Довольно. Да, жизнь перещеголяла мои книги. Ам-ноа-джай, — так кричат у нас, когда хорошо выигрывают. Ам-ноа-джай!
15. Глаза осени
Оранжевым золотом расплескались деревья.
Почернели долгие ночи северной осени.
Холодное небо высоким и звонким стало.
Солнце грело, но не согревало.
От редких цветов на полянах пахло одиночеством, будто цвели они на могилах.
А птицы пели, как на кладбище, вкладывая в песню скорбь безвозвратно-ушедшего.
Никто не пел веселых песен и никто не сожалел о них, и не желал.
От воды в реках и озерах стало веять холодом вороненой стали.
По вечерам носились отлетные стаи уток, гусей, и в одиночку всяческие метались птицы.
По ночам высоко в синеве кричали улетающие журавли:
— Грли-грли… грли-грли…
Чью с такой осторожностью в звездном спокое мысль несли журавли — никто не знал, но думал и молча спрашивал: — чью?
Осень не даст ответа.
Осень не любит вопросов: все ясно.
Осень есть осень.
Тише…
В оранжевом золоте падающих с деревьев листьев слышится едва уловимый звон прощального гимна неминуемого конца…
Это дыхание смерти.
Она всюду здесь — эта Желтая смерть.
Лезвие черной непреложности… Нож в горло.
Жутко, нестерпимо-мучительно, несправедливо, кошмарно, бессмысленно.
Но в горле нож…
Что делать? Мир так вот устроен.
И ничто не в состоянии изменить сущее.
И кто скажет, что осень не прекрасна?
Вот на склоне крутой высокой горы стоит Хорт, опершись на ружье, и смотрит на сияющий горизонт, и смотрит вокруг на лесное царство, и смотрит в лимонные глаза осени, и говорит себе:
— Осень прекрасна.
Потом, подумав, поправляет свою мысль:
— Хоть осень прекрасна.
У Хорта никогда не было весны, Хорт никогда не видал лета, но осень он видит…
Что делать? Мир так устроен.
Кто-то жил и весной, и летом жил, а ему дано постичь счастье осени.
Пусть будет так…
По существу ему теперь все равно: сумма прекрасных дней осени известна.
Нож около горла, и веселые песни петь смысла не имеет.
А еще глупее — отчаиваться.
Смерть страшна дуракам и ростовщикам: тем и другим в момент приближения конца кажется, что они далеко еще не выполнили всего своего земного предназначения.
Суть в ином…
Он ли — Хорт не знал отлично: что жизнь и смерть — два равноценные явления, как его руки — правая и левая: одна не мыслится без другой.
Он ли — Хорт не помнил, что все эти годы жил, так сказать, бесплатным приложением к жизни по воле игривой судьбы или по воле Чукки…
Или Хорт забыл о веревке в кармане, с которой шел на кладбище удавиться?
О, ничуть. Нет, нет.
Суть в ином…
Жить остается еще две осени.
Значит — надо точно, разумно, толково, четко обдумать свой тот философский фейерверк, чье значение могли бы оправдать пришествие его, Хорта, на землю, хотя бы только в его предсмертных глазах умирающего не дурака.
Ведь Хорт — не только бухгалтер, привыкший подводить итоги и балансы, но и человек, кого довольно своеобразно отметила судьба, хотя и поздно, и поставила в положение настоятельной необходимости дать полный и ясный отчет об израсходованной жизни.
Перед кем?
Это не так уж важно.