Василий Григоров – Рисующий смерть (страница 2)
– Понимаю. – Новиков протянул визитку. – Мой прямой номер. Если что вспомните, или понадобится помощь – звоните в любое время. Соболезную еще раз.
Они спустились. Машина Новикова уехала. Микроавтобус последовал за ней. Павел остался один под моросящим дождем у подъезда, ощущая холодную тяжесть свершившегося. Он подождал несколько минут, глядя, как тают красные огни машин в сырой дымке. Затем глубоко вдохнул и шагнул обратно в подъезд.
Пятый этаж. Площадка пуста. Лента "Место происшествия" болталась на двери квартиры 49. Павел повернулся к двери напротив. Квартира 37. Он посмотрел на звонок. Физиономия с рисунка всплыла перед глазами – недовольная, подозрительная. Что ждало его за этой дверью? Сообщник? Свидетель? Опасность?
Он нажал кнопку. Звонок прозвучал громко в тишине подъезда. Павел слышал, как стучит его собственное сердце. За дверью – шаги. Медленные, тяжелые. Щелчок запора. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели – то самое лицо. Лысеющая голова с седыми прядями. Крупный нос. Умные, усталые глаза за толстыми линзами. Толстые губы. И выражение – недовольное, настороженное. Оно изучало Павла, не моргая.
Павел собрался с духом. Голос должен быть твердым.
– Моисей Карлович? – спросил он, глядя прямо в эти стальные глаза за стеклами очков. – Меня зовут Павел Гайдученко. Я брат Александра, вашего соседа.
Старик молчал.
– Саня… Александр оставил мне послание, – продолжил Павел, понизив голос до доверительного шепота. Он сделал паузу, подбирая слова их тайного кода. – На рисунке. Самолет "АН", табличка "ТРЕ", нота "СОЛЬ". И дверь с цифрой 37. За ней – ваше лицо.
Глаза старика чуть сузились. В них мелькнуло что-то – не то понимание, не то тревога.
– Он сказал: антресоль, – четко произнес Павел последнее слово-ключ. – Тридцать семь. Я пришел за тем, что он вам доверил. Только я.
Моисей Карлович не двигался секунду, две, три. Он смотрел на Павла так пристально, будто пытался прочитать его мысли, измерить душу. Павел выдержал этот взгляд, не отводя глаз. Внутри все было напряжено до предела.
Потом старик кивнул. Один раз. Коротко. Цепочка упала с глухим стуком. Дверь открылась.
– Быстро. Заходи, – прохрипел он, отступая в полумрак прихожей.
Павел шагнул внутрь. Дверь тут же захлопнулась за его спиной, щелкнули все замки. В тесном пространстве пахло старой бумагой, лекарственными травами и пылью. Моисей Карлович повернулся к нему. Его лицо в тусклом свете прихожей казалось еще более серьезным, почти трагическим.
– Ждал, – прошептал он, и в его голосе не было уже недовольства, только глубокая усталость и тревога. – Саня… Александр… Он говорил: "Если что-то случится… придет Павел. По нашей старой игре. Передашь только ему". Боялся он. Очень боялся. – Старик покачал головой, и Павел увидел в его глазах немой укор миру. – Иди.
Он повернулся и заковылял вглубь квартиры, в маленькую комнатку-библиотеку. Подошел к стене, к антресоли под потолком. Достал ключик, встал на цыпочки, открыл замочек. Скрипнула деревянная дверца. Из темноты он вынул предмет – плотный сверток в грубой коричневой бумаге, перевязанный бечевкой. Размером с тубус, но тяжелее.
Моисей Карлович бережно передал сверток Павлу. Его рука дрожала.
– Держи. Картина. И письмо внутри. – Он наклонился ближе, и Павел почувствовал запах старого табака и чего-то горького, химического. Шепот старика был еле слышен, но каждое слово врезалось в память: – Он боялся не зря. Они придут. И за этим. Смотри в оба, Павел Витальевич. Оба глаза – в оба. Доверяй только себе. И… – он запнулся, – и тому, что увидишь сквозь.
Павел взял сверток. Он был плотным, весомым в руках, излучал холодок тайны и опасности. Сердце бешено колотилось. "Они придут". Кто? Убийцы? Те, кто устроил кошмар в квартире Саши? И что значит "то, что увидишь сквозь"? Намек на стереограмму?
Старик больше ничего не сказал. Он лишь открыл дверь и кивком показал на выход. Его лицо снова стало закрытым и недовольным, но в глазах читалась тревога.
– Спасибо, – глухо произнес Павел, крепче прижимая сверток.
Он вышел на лестничную площадку. Дверь 37 захлопнулась, замки щелкнули один за другим. Павел стоял спиной к страшной двери квартиры 49, держа в руках последнее наследие брата. Дождь стучал по крыше подъезда. Питерский холод пробирал до костей, но внутренний холод от свертка и слов старика был куда глубже. Он спустился вниз, вышел на улицу. Влажный ветер обжег лицо. Он не знал, где остановиться, что делать дальше. Он знал только одно: игра началась. Игра в ребусы закончилась смертью. А теперь началась игра на выживание. И первая фишка – тяжелый сверток с картиной и письмом – была у него в руках. Шаг сделан. Обратной дороги не было.
Глава 2: Наследие безумия
Сырой питерский ветер, словно назойливый попрошайка, пробирался под воротник пальто, цеплялся за брюки, насквозь пропитывая холодом. Павел стоял на тротуаре, прижимая к себе драгоценный, но жутковато тяжелый сверток, и ощущал себя абсолютно потерянным. Гул машин, голоса прохожих, плач ребенка из коляски – все это сливалось в бессмысленный, давящий шум. Питер, некогда любимый город юности, теперь казался чужим и враждебным лабиринтом, где за каждым углом таилась невидимая угроза. Слова Моисея Карловича – «Они придут. И за этим» – звенели в ушах навязчивым, ледяным эхом.
Ему нужен был угол. Убежище. Место, где можно спрятаться, осмыслить кошмар, развернуть этот проклятый сверток и понять, что же Саня доверил ему ценой своей жизни. Гостиница. Самое простое решение. Он вспомнил недорогую, но чистую «Нево» неподалеку, на Среднем проспекте Васильевского острова. Саня иногда селил там их московских родственников. Достаточно близко, чтобы быть рядом с эпицентром трагедии, и достаточно анонимно.
Дорога заняла не больше двадцати минут пешком, но каждый шаг давался с трудом. Сверток под мышкой казался раскаленным, притягивающим взгляды. Павел ловил себя на том, что нервно оглядывается: не идет ли кто за ним? Не следит ли из-за угла тот самый невидимый «Они»? Люди на улицах – студенты, спешащие домой офисные работники, бабушки с авоськами – казались подозрительными. В глазах случайного прохожего ему чудился нездоровый интерес, в замедлившем шаге таксиста – скрытое наблюдение. Паранойя? Наверное. Но после увиденного в квартире брата и слов старика она казалась единственно разумной реакцией.
«Нево» встретила его усталым полумраком холла и равнодушием дежурной администраторши. Женщина за стойкой, с начесом времен перестройки и вязаной кофтой, даже не подняла глаз от телефона.
– Есть свободный? Один, на пару ночей, – спросил Павел, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Паспорт, – буркнула она, протягивая руку, не глядя. Оформила все с привычной неспешностью, швырнула ключ-карту. – Триста семь. Третий этаж. Лифт слева.
Номер оказался крошечным, но чистым. Узкая кровать, письменный стол у окна, занавеска в мелкий цветочек, дверь в совмещенный санузел. Стандартный набор унылого гостеприимства. Павел бросил на кровать свою небольшую дорожную сумку, щелкнул замком на двери и подпер ее стулом – глупая, но психологически необходимая предосторожность. Только теперь, в относительной тишине, отгороженный от враждебного мира тонкой стеной, он позволил себе глубоко вздохнуть. Руки дрожали, когда он снял пальто и осторожно положил сверток на стол.
При свете тусклой лампы коричневая бумага казалась еще грубее, бечевка – плотной, надежной. Павел долго смотрел на него, оттягивая момент. Что там? Картина, которую Саня называл своим самым могущественным произведением? «Ключ от всех дверей»? И письмо. Послание из мира мертвых. Он сглотнул ком в горле, ощущая ледяную тяжесть в желудке. Пора.
Пальцы, неловкие от волнения, развязали узел бечевки. Бумага развернулась, открывая содержимое. Внутри лежали два предмета. Первый – плотно свернутый в тубус холст, перетянутый резинкой. Павел аккуратно вынул его, почувствовав шероховатость фактуры под пальцами. Второй – обычный белый конверт формата А4, без марки и адреса, запечатанный. На нем четким, узнаваемым почерком Саши было написано: «Паше. Лично. В случае моей смерти.»
Сердце Павла сжалось. Он взял конверт, ощущая его вес – внутри явно было несколько листов. Ножницы из дорожной сумки разрезали бумагу аккуратным движением. Он вынул сложенные листы. Бумага была обычной, офисной. Почерк Саши – таким же нервным, стремительным, как всегда, но в некоторых местах буквы сбивались, линии дрожали, будто рука писавшего была неспокойна.
Первые строки вырвались из Павла глухим стоном. Он откинулся на стуле, закрыл глаза, пытаясь совладать с накатившей волной горя и вины. «Прости…» Сколько раз он сам мысленно просил у Сани прощения за отдаление? Он сделал глоток воды из пластиковой бутылки, купленной в аэропорту, и заставил себя читать дальше.