Василий Горъ – Ухорез (страница 17)

— Я слышала про эту старую суку, и могу с уверенностью заявить, что ты выбрал идеальную линию поведения. Да, Морозова попробует делать гадости чужими руками. Но программу девятого класса мы с тобой уже прошли, так что придраться к твоим знаниям Алевтина не сможет. А за все остальное ее надо будет наказывать — требовать проверки твоих знаний в присутствии независимой комиссии. Поверь на слово: первое же фиаско заткнет эту тварь на все два года твоей учебы и… станет великолепным намеком для остальных преподавателей. В общем, дави их интеллектом, а я буду гордиться и тобой, и собой!

— Мам, ты у меня чудо… — выдохнул я, усаживаясь на пол и подставляя голову под ее правую руку.

— Наконец-то ты это понял… — «сварливо» заявила она, но пальчики в волосы запустила. И минут на пять-шесть выбила меня из реальности. А потом вернула обратно неприятным требованием:

— Днем ты улыбался, но был чем-то очень сильно опечален. Рассказывай!

Я поднял голову, чтобы видеть ее глаза, и грустно улыбнулся:

— Тухачевский добился официального подтверждения факта гибели папы и помог мне вступить в наследство…

— Ты прочитал завещание и удивился его лаконичности? — спросила она, явно зная, о чем идет речь. Вот я и задал встречный вопрос:

— Оно писалось при тебе?

Матушка вздохнула:

— Судя по всему, дату составления завещания ты не заметил…

— Не заметил… — эхом повторил я. — А что, она имела какое-то значение?

— Твой отец составил этот «документ» еще во время службы в Медведях. За несколько часов до отлета в командировку, из которой мог не вернуться. Тебе тогда было лет восемь, но ты считал себя моим защитником. Вот и сказал Лене, чтобы он за меня не волновался, ибо ты меня защитишь от всего на свете. Тогда этот текст и родился: «Сынок, защищай маму — она у нас чудо! А я вас любил, люблю и буду любить вечно…»

Я сглотнул подкативший к горлу комок и вытер глаза рукавом:

— Вы написали его, дурачась?

— Нет: твой любимый папка был приверженцем принципа «Никто, кроме нас…». Вот и выкладывался на каждом задании до предела. За что, в конечном итоге, и поплатился… Так, стоп: оставим прошлое прошлому и вернемся в настоящее. Скажи-ка мне, мелкий паршивец, где сейчас стоит наш«Гепард»?

— На первом подземном ярусе этого корпуса… — ответил я. — А что?

— А то, что в выбор этой машины я вложила всю душу без остатка, но до сих пор ее не видела! Ну, и как это, по-твоему, называется?

— Тебе ж, вроде как, пока нежелательно самостоя— ..

— Олег, ты ведешь себя, как замшелый старикан! — не став дослушивать мой монолог, возмущенно воскликнула она. — Уже через час в больнице не останется даже мелкого начальства, моя кровать — на колесиках, грузовых лифтов тут завались, а ты у меня не задохлик! Дальше объяснять?

Я отрицательно помотал головой, предложил организовать экскурсию в гараж прямо сейчас, получил по лбу за торопливость, немного подурил и через вечность решил задать еще один неприятный вопрос:

— Ма-ам, ты в больнице не первый и даже не второй день, но тебя ни разу не навестили ни братья, ни их жены, ни племянники с племянницами. Почему, не объяснишь?

Она подергала себя за мочку уха и расфокусировала взгляд:

— Твой дед когда-то являлся генеральным инспектором фельдъегерской службы и мотался по всей Империи даже не неделями, а месяцами. Поэтому воспитанием Алексея, Константина и Тихона занималась твоя бабка — Анна Васильевна.

Особа она авторитарнее некуда, поэтому сломала всех троих. И они, повзрослев, нашли себе таких же командирш. А я росла бунтаркой: делала только то, что считала правильным, жестоко мстила за несправедливость и не позволяла собой помыкать…

Как я понял из дальнейшего рассказа, дед пытался выправить ситуацию с сыновьями — преждевременно ушел в отставку, возился с парнями чуть ли не круглые сутки на протяжении пары лет, а потом понял, что опоздал, устроил жене фантастический разнос и стал вкладываться в дочку. А она, почувствовав поддержку, продолжила насаждать справедливость в отдельно взятом роду. И жесточайшим образом пресекала любые попытки «командирш» интриговать, проталкивать мужей к власти и строить из себя правящих Императриц. Вот в ее «царствование» в поместье и царила благодать. А потом мама влюбилась в папу, вышла замуж и переехала к супругу. Но ее зуботычины так и не забылись. Поэтому Раиса Генриховна, Полина Борисовна и Снежана Яновна ненавидели ее лютой ненавистью, затюкали мужей и настраивали детей против тетки чуть ли не с пеленок.

— В общем, семейка у нас — тот еще гадюшник… — вздохнула матушка, закончив экскурс в очередной неприятный промежуток прошлого, поняла, что мы опять перебрали негатива, и решила сгладить эффект провокационным дополнением: — Вот я к твоему батюшке и прикипела. Несмотря на то, что он оказался настоящим мужчиной и превратил меня, прирожденную бунтарку, в домашнюю клушу.

Тут я, конечно же, страшно возмутился и аргументированно доказал, что ее утверждение не соответствует действительности. А после того, как мама капитулировала, почувствовал, что снова проголодался, встал с пола и пошел к холодильнику. По дороге спросил у родительницы, нет ли у нее, случайно, желания умять бутерброд с сыром, вытащил из наручных ножен клинок, чтобы нарезать им кусок «Пошехонского», краем глаза засек появление щели между торцом входной двери и косяком, заметил краешек глушителя и почти без участия разума вложился в кистевой бросок. А через долю секунды выхватил из кобуры «Шторм», всадил две пули во фрагмент ноги, оказавшийся в поле зрения, и отрешенно порадовался мату, раздавшемуся из коридора. Тормозить и не подумал — в два прыжка долетел до идеальной позиции для контратаки, вбил в торец створки левый ботинок, рухнул на бок и выстрелил еще четыре раза. Потом дотянулся до руки урода в вязаной маске, втащил его в палату и устроил экспресс-потрошение — «отперфорировал» внутреннюю поверхность бедра тычковым ножом от колена вверх, прижал клинок к гениталиям и задал единственный вопрос:

— Сколько вас? Ответишь неправильно — кастрирую…

— Я один… — прохрипел он и… как-то странно усмехнулся: — А ты весь в отца — такой же быстрый и жесткий. Я этого не ожидал. Вот и спустил в трубу мечту всей жизни…

— Олег, а покажи-ка мне лицо этого урода! — внезапно потребовала мама, и я, сорвав с «урода» маску, вынудил посмотреть в нужную сторону. Сам в это время «слушал» коридор, поэтому дуэль взглядов прошла мимо меня. Зато не прошел одновременный обмен любезностями:

— Да, это я, Настя. И я все так же ненавижу твоего чистюлю-мужа!

— Как был ты, Коля, трусом, так трусом и остался. Правильно тебя Леня вышвырнул из Медведей!

Коля попробовал обложить ее матом, но я всадил нож в один из раневых каналов и провернул. Хам мгновенно вырубился, и наступившую тишину разорвал голос матушки:

— Пристрели его, Олег. Как бешеную собаку: таких ублюдков, как Коля, нельзя оставлять в живых — выкрутятся из любой ситуации и ударят в спину.

Причем уже не тебя: раз ты оказался сильнее, значит, они атакуют твоих близких…

Я подошел к делу творчески — ткнул ножом в глаз. Потом обыскал очень неплохо прикинутое тело, воспользовался портативным видеоэндоскопом, убедился, что в коридоре никого нет, и вздохнул:

— Там, вроде бы, чисто. Но…

— Сынок, Чистяков — ликвидатор крайне низкого уровня и убежденный одиночка: он убивает… вернее, убивал только наверняка и без риска для себя-любимого, а при первом же намеке на опасность всегда делал ноги. Кстати, почему бы тебе не позвонить заместителю начальника СБ больницы? Пусть осмотрит коридоры и проверит, не убил ли наш гость дежурных медсестер. А деда и Тухачевского поднимай уже потом…

— Да здравствует очередная бессонная ночь… — вздохнул я, взялся за телефон и замер: — Мам, нас только что пытался убить представитель силовой структуры. То есть, Слово государя было проигнорировано!

— Ага! — хищно оскалилась она. — Поэтому эта ночка выдастся бессонной не только у нас…

Этот нюанс заметили не только мы: уже через две минуты после моего звонка главе рода меня набрал генеральный прокурор, представился, прислал подтвержденную электронную копию служебного удостоверения и попросил три фотографии убийцы — его лицо в фас, оно же, но в профиль и все тело так, чтобы было видно и снаряжение, и оружие. Еще минуты через три-четыре до меня достучался заместитель начальника СБ больницы и мрачно сообщил, что камеры СКН нашего корпуса, оказывается, показывают «веселые картинки», а на самом деле дежурный администратор в фойе первого этажа и дежурная медсестра нашего, двенадцатого, мертвы. А еще через четверть часа он же предупредил о приезде двух ГБР Конвоя и дал понять, что «дворцовые» злы, как цепные псы.

Может быть, так оно и было. Но старший группы, поднявшейся на наш этаж, вел себя предупредительнее некуда: докричался до меня из коридора — видимо, не горя желанием нарваться на пулю — поздоровался, представился, предъявил удостоверение, заявил, что его люди уже взяли под охрану выход с лестницы и лифтовый холл, нашли два трупа и хотели бы забрать третий. Я препятствовать не стал — подождал, пока тушку унесут, и утопал в туалет. За шваброй.

Пока замывал зловонную лужу, краем уха прислушивался к отрывистым командам, то и дело раздававшимся из коридора. Потом помыл руки, вернулся к холодильнику и нарубил бутербродов. Закончив с этим делом, закрепил на направляющих кровати матушки навесной столик, отнес на него тарелку и два бокала с соком, пожелал родительнице приятного аппетита и обломался снова. Из-за предупредительного стука в дверь.