Василий Головачёв – Перезагрузка (страница 27)

– Тех, кто со мной связан. И я не вижу того, что видишь ты.

– А ещё дочь инфарха…

– И что? – рассердилась женщина. – Что это мне даёт?

– Ну-у… гены мага должны как-то сказываться…

– Может, и должны, только я не экстрасенс, как ты.

– Всё равно ты не обычный человек.

– В каком смысле?

– Ты лучше!

Дива невольно засмеялась:

– Неисправимый упрямец. Давай договоримся, ты будешь задавать только те вопросы, какие не требуют объяснений. Говори, что делать дальше.

Он с трудом вернулся к действительности:

– Держись за мной.

Обошли «муравьиную кучу» высотой около полусотни метров, вглядываясь в уходящие в глубь пирамиды окна и коридоры. Матвей наконец определил ход, ведущий к центральному залу МИРа, ориентируясь не только по величине и длине коридорчиков, но и по слабым струйкам ментальных «запахов», оставленных следами человека, не раз проходившего этим маршрутом. Оставить эти следы мог только Хранитель.

Ход внутрь замка Мирмеков начинался как неровная дыра в каменной, истыканной «червоточинами» плите высотой в полтора метра. Пригнувшись, исследователи углубились в тоннель, через три десятка метров, после трёх поворотов, приведший их в слабо освещённый – светились необычного вида колонны вдоль стен, похожие на гланды, – зал с прогнувшимся потолком, из которого свисала вниз длинная ножка, перетекавшая в шестиметровой длины люльку, напоминавшую суставчатое брюхо насекомого, только гигантских размеров.

В зале почему-то пахло мёдом и сгоревшим пластиком, хотя ни того, ни другого здесь в принципе не могло быть.

– Как здесь… неуютно, – прошептала Дива.

– Смердит, – согласился Матвей, начиная «просвечивать» стены зала и саркофаг. Останки царей и цариц инсектов, даже если они находились внутри усыпальниц, ничем не пахли, так как древние разумные насекомые «бальзамировали» тела своих владык, не применяя известные людям химикаты, но ощущение действительно складывалось такое, будто скелет самки-матки Мирмеков источал тонкий и не очень приятный запах тления.

– Что-нибудь видишь?

– Пока ничего.

Матово‑серый пол зала, сложенный из выпуклых гранул размером с кирпич, гасил шаги как мягкий асфальт. Матвей обошёл «люльку» саркофага, сосредоточиваясь на её внутренностях, и ему показалось, что в сложных сочленениях муравьиного «скелета» (вряд ли его материал представлял собой хитин) загорелась и замигала фиолетовая искорка.

Сердце сжалось. Появилась надежда, что отреагировала на его биолокатор не какая-то деталь саркофага или «кость скелета», а именно Великая Вещь.

«Гхош!» – выговорил он мысленно.

«Не-е‑е…» – ответила мигающая звёздочка.

Матвей едва не выговорил вслух: почему?!

Дива заметила изменившееся лицо спутника.

– Ты увидел, да?! Чего молчишь?

– Не понимаю…

– Чего?

– Там внутри что-то есть… но это не Гхош.

– Не может быть!

– Мне так кажется… надо посмотреть поближе.

– Туда не залезешь.

– Сами муравьи ведь должны были как-то пробираться в саркофаг?

– Может быть, у них были специальные лестницы или подъёмник.

– Если только они не умели колдовать, – усмехнулся он, останавливаясь под перепончато-дырчатым пузом «люльки». – Либо прыгать в высоту как кенгуру. Видишь ручки?

– Это просто дырки.

– Простые дырки не имеют валиков по краям. – Матвей прикинул высоту, на которой висело днище саркофага; выходило метра три с половиной. – Ну-ка попробуем.

Он подпрыгнул.

Ни в юности, ни в молодости Матвей не играл в баскетбол, рост не позволял, хотя и маленьким не был – метр восемьдесят семь. Поэтому он всегда с завистью смотрел на игроков, способных забросить мяч в корзину сверху.

Однако в зале Мирмеков ему удался прыжок, о котором он раньше и не мечтал.

Ноги сработали как катапульта, подбрасывая вверх «ядро» тела, руки легко достали днище саркофага и вцепились в отверстия с валиками, похожими на ручки. Он повис под радостный возглас Дивы:

– Достал!

Подумал, что дальше? Не лезть же по зализанным буграми перепонок люльки как муравей, всовывая ноги в отверстия? Не акробат, не циркач, не альпинист. Или другого способа нет?

На всякий случай подтянулся и дёрнулся вниз всем телом, пробуя прочность ручек, рискуя выломать кусок днища под тяжестью тела.

Что-то хрустнуло, будто сломалась кость.

Вокруг отверстий с валиками, за края которых цеплялся Матвей, зазмеилась светлая трещина, и он инстинктивно отпустил края, спрыгивая на пол.

Но метаморфозы дна «люльки» на этом не кончились. Светлая змейка разлома образовала неровную окружность, и выломанная часть дна саркофага начала опускаться вниз, потянув за собой пучок жил и перепонок.

Матвей отскочил назад, отталкивая Диву:

– Поберегись!

Однако зубчатый край отломанного куска дна не упал, а плавно отогнулся вниз и медленно выдвинулся полупрозрачным языком до пола, образуя нечто вроде пандуса в окружении частокола жил и потёков материала, напоминавшего мутное потемневшее стекло.

– Ты гигант! – проговорила Дива.

– А то! – подбоченился Матвей. – Я ещё гранату далеко кидаю… и спички взглядом зажигать могу. И гренки в тостере поджаривать. Подожди здесь, я поднимусь. Единственный вопрос: на что может быть похож Гхош?

– Не знаю, – виновато шмыгнула носом Дива. – Никто его не видел, Тарас тоже. Может быть, на какой-нибудь шлем? Или дугу с наушниками? Он же переводчик, значит, должен как-то переводить хозяину всё, что слышит.

– Делали-то его не люди.

– Да-а… ну и что?

– Многие насекомые слышат не ушами, как мы, а ногами и другими частями тела[4]. Так что форма Гхоша действительно может быть любой. Я просто хотел представить, что нужно искать. Кстати, почему он так называется – Гхош? Странное слово.

– Это по-кхмерски «язык».

– Понятно, с таким же успехом его можно было назвать спикером или толмачом. Я пошёл.

Матвей попробовал ногой прочность «пандуса», полез по его бугристо-дырчато-жилистой, скользкой на вид поверхности, как по лестнице, цепляясь руками за жилы и желваки. Неизвестно, являлся ли этот странный лаз запасным входом в усыпальницу матки Мирмеков или Матвей на самом деле выдрал из неё часть обшивки – судя по размерам «пандуса» и дыры, пролезть в неё могло бы только существо не крупнее человека, – но преодолевать некие экраны и перегородки разведчику не пришлось. Он выбрался в полость саркофага где-то чуть сбоку от центра, осторожно выпрямился во весь рост и огляделся.

Стенки полости, также пористые, жилистые, перепончатые, источали грязно-серое свечение. В этом полумраке лежащий «скелет» царицы Мирмеков казался насквозь проржавевшей грудой железа, напоминавшей поверженного Терминатора из старого одноимённого фантастического фильма. Разве что у него было не две руки и две ноги, а восемь сложенных вдоль тела корявых лап и огромная голова размером чуть ли не в половину всего тела.

Запах «тления» внутри саркофага усилился, хотя в нём не было ничего гниющего: горьковатый, кисловатый, не очень приятный – запах сгоревшего пластика с необычными добавками.

Матвей настроился на поиск Великой Вещи (интересно, как она выглядит, чёрт побери?) и вскоре разглядел тусклое фиолетовое мерцание в боку «скелета», там, где под ним лежала одна из лап муравьиной царицы. Обошёл полутораметровой высоты брюхо (хитин не хитин, но очень похоже), наклонился над сочленением лапы с грудиной туловища, проследил за трёхколенчатым рычагом лапы и обнаружил на самом тонком сегменте – его можно было назвать запястьем – перед пятипалой суставчатой лапой нечто вроде браслета с тремя лепестками. В глубине браслета толщиной не больше двух сантиметров изредка проскакивала красная искорка, и тогда вся конструкция на пару мгновений одевалась в ореол едва заметного фиолетового свечения.

– Гхош! – невольно прошептал Матвей.

Браслет мигнул, в ушах прошелестело:

«Не-е‑е…»