Василий Галин – Вторая мировая война. Политэкономия истории (страница 9)

9 января 1923 г. Франция, поддержанная Бельгией и Италией, официально обвинила Германию в дефолте по обязательствам. Два дня спустя 17 000 французских и бельгийских солдат в сопровождении группы горных инженеров вступили в Рур. Оккупированная область не превышала 60 миль в длину и 30–в ширину, но на этой территории проживали 10 % населения Германии, производилось 80 % немецкого угля, чугуна и стали, осуществлялось 70 % грузовых перевозок…, в этом районе была самая густая железнодорожная сеть в мире²⁰⁵.

Французы ультимативно потребовали от предприятий Рура «дани» на 20 % большей, а за отказ угрожали военным судом. Ответом стало прекращение Германией выплаты всех репараций, призыв Берлина к всеобщей забастовке в регионе и к «пассивному сопротивлению»: добыча угля и работа предприятий не прекращались, но железнодорожники и рейнские водники парализовали транспортную сеть, и прекратили вывоз сырья во Францию. Промышленники Рура Стиннес, Кирдорф, Тиссен и Крупп, в виде компенсации за проведение «пассивного сопротивления», получили от государства 360 млн. золотых марок на заработную плату горнорабочим, 250 млн. – в возмещение материальных затрат и 700 млн. – за «недополученную прибыль»²⁰⁶.

Французы и бельгийцы в ответ вызвали своих железнодорожников, но сопротивление нарастало, заводы останавливались. Французы дополнительно воспользовались услугами… поляков, которые тут же призвали военнообязанных и направили их в Германию для обслуживания Рурской промышленности и транспорта.

В «конце марта французские войска расстреляли из пулеметов демонстрацию рабочих на территории завода Круппа в Эссене – тринадцать убитых, тридцать раненых. В похоронах приняло участие более полумиллиона человек, французский военный суд приговорил хозяина фирмы и восемь его служащих, занимавших руководящие посты, к 15 и 20 годам тюрьмы»²⁰⁷. «В данное время в Руре больше французских солдат, – восклицал Ллойд Джордж, – чем у Наполеона, при Ватерлоо»²⁰⁸.

Описывая отношение к оккупации Рура в Британии, Дж. Фуллер приводил слова членов британского парламента и отзывы прессы: Дж. Саймон заявил, что это по существу «акт войны». Ч. Робертс: «Роковые мероприятия, проводимые сейчас, в конечном итоге могут привести только к одному результату – новой мировой войне, которая, по моему мнению, будет означать закат цивилизации». Р. Беркли: «если и было в прошлом когда-нибудь действие, граничащее с актом войны… то приказ французского правительства об оккупации Рура является таковым». Журнал «Либерел Мэгезин»: «Перспектива новой войны через несколько лет становится все более очевидной и определенной». Ежегодник «Либерел ир бук»: «С каждым днем неизбежность европейской войны становится все более очевидной… психологическая рана нанесенная немцам, возможно настолько глубока, что не затянется до того времени, когда Германия соберется с силами и станет способной к возмездию»²⁰⁹.

Все попытки обеспечить репарационные выплаты силой не приведут к желаемому результату, указывал Ллойд Джордж: «Пока нужный для репараций уголь будет добываться при помощи штыков, а репарационный лесной материал вырубаться при помощи сабель, представляется праздным делом говорить о восстановлении германской марки путем упорядочения германских финансов»²¹⁰.

Тогда какие же цели преследует Франция, задавался вопросом Ллойд Джордж? «Целью Клемансо, – отвечал Кейнс, – было ослабление и разрушение Германии всеми возможными путями…»²¹¹. «У Франции, – подтверждал Нитти, – была только одна идея, и позже она без колебаний признала это: разрушение единства и расчленение Германии»²¹². «Возможным результатом принятой Францией политики, вероятно, – подтверждал эти подозрения Ллойд Джордж, – является распадение Германии. Я знаю, что ожидание этого присуще многим французам»²¹³.

«Если Германия распадется, то Рейнская и Рурская области останутся под властью Франции… Давние французские мечты будут осуществлены. Здание, возведенное Бисмарком, рухнуло, а достижения Наполеона восстановлены и закреплены навсегда за Францией…»²¹⁴. «Среди многих во Франции существует старая концепция Наполеона I, – подтверждал Нитти, – который рассматривал всю европейскую политику…, с точки зрения прочной французской гегемонии в Европе»²¹⁵.

Меры, предпринятые Францией, не имеют никакого отношения к убыткам, возмещаемым Германией, приходил к выводу Нитти, а лишь «приводят в исполнение весьма обширный план добиться французского контроля над добычей угля и железа континентальной Европы…»²¹⁶. И для этого есть все предпосылки, указывал Ллойд Джордж: «Гигантский трест, объединяющий Рурскую промышленность, руду Лотарингии и уголь Саара. Кроме этого французские финансисты вложили большие капиталы в приобретение угольных копей Силезии: весь «континент будет находиться во власти громадного угольного и стального треста»²¹⁷.

Этот трест сможет просто задушить Германию, отмечал Ллойд Джордж, поскольку «одним из залогов, предусмотренных Францией, является контроль над Германскими таможнями. Как может Германия сбалансировать свой бюджет без доходов? Какие сборы более доходны, чем таможенные ставки на заграничный уголь и металлические изделий? Таким образом, по французскому проекту эти предметы ввоза будут устранены с германского внутреннего рынка. В таком случае трест будет всемогущ»²¹⁸.

«Они заняты планами грабежа, и при том в громадных размерах, – приходил к выводу Ллойд Джордж, – Французская печать строит в данное время планы, идущие гораздо дальше, чем простой контроль над германской промышленностью. В этот план должны войти Италия, Польша и даже Россия… Россия должна покупать, Германия производить, а Франция получать прибыли»²¹⁹.

«Как долго согласятся Италия и Россия подвергаться эксплуатации для обогащения французских капиталистов? …, – задавался вопросом Ллойд Джордж, – Согласятся ли германские государственные люди продать свою страну в политическое и экономическое рабство на неопределенный срок? Это невероятно… Рурская оккупация пробудила германский патриотизм от столбняка…»²²⁰. «Навязанные французами условия будут постоянным источником трений, а методы, применённые чтобы заставить немцев исполнять их, вызовут дух патриотического гнева. Это, в конце концов, приведет к погибели сегодняшнего победителя»²²¹.

«В Германии все классы объединены мыслью о сопротивлении, – отмечал Ллойд Джордж, – Национальная гордость делает их выносливыми и склонными к самопожертвованию»²²². «Неизвестно, что произойдёт, когда храбрый народ в 60 млн. очутится лицом к лицу с разорением. Пойдет ли он налево или направо – будет зависеть от личностей его предводителей… В случае коммунистической революции в Германии, она может заразить всю Европу… Многим ли лучше окажется реакционная Германия, замышляющая и подготавливающая месть за прошлое?»²²³.

Совокупность внешних, внутренних и французских репараций стала причиной гиперинфляции в Германии: уже к марту 1923 г. доллар стоил 21 тысячу марок, к 1 июля 160 тыс., к 1 августа – 1 млн., к сентябрю 110 млн., к декабрю – более 4-х млрд![9] Меры, предпринимаемые немецким правительством, по обузданию инфляции не поспевали за нею. Так, несмотря на то, что налог на заработную плату взимался за 2 недели, а налог на продажу помесячно, инфляция все равно их съедала. К ноябрю 1923 г., налоговые сборы покрывали только 1 % государственных расходов, рейхсбанк потерял половину своего золотого запаса, а его управляющий Хафенштейн умер от сердечного приступа²²⁴.

Гр. 2. Курс бумажной марки по отношению к доллару²²⁵

Гиперинфляция привела к резкому снижению заработной платы. Если до войны лучше германского рабочего оплачивался только американский, то в апреле 1922 г., как подсчитал английский статистик Дж. Гилтон: чтобы купить один и тот же набор продуктов, американскому каменщику нужно было работать один час, английскому – три, французскому – пять, бельгийскому – шесть, а немецкому – семь часов с четвертью. По отношению к 1913 г. реальная заработная плата в апреле 1922 г. составляла – 72 %, в октябре – 55 %, в июне 1923–48 %²²⁶.

Но даже эта динамика не отражала всего драматизма ситуации: размер инфляции был таков, что на заработок, который рабочие приносили домой вечером, их женам на утро уже нечего было купить. Немцев спасал только дешевый хлеб (который до 23.06.1923 добывался по разверстке) и высокая урожайность хорошо поставленного сельского хозяйства[10]. Но Германия, все же, голодала²²⁷. «Этот безумный год сегодня уже почти забыт, но, – как отмечает С. Хаффшер, – это был самый тяжелый год из всех тяжелых лет, выпавших на долю Германии в первой половине столетия»²²⁸.

Гиперинфляция подрывали не только экономику государства, указывал Ф. Папен, но и дух нации: «В течение всего периода выплаты репараций, в результате обесценивания денег, «экономический пессимизм» приобрел характер эпидемии»²²⁹. Экономический кризис привел к росту рабочего движения. «Чтобы рабочие не сожгли заводы, промышленникам и муниципалитетам, – по словам Тиссена, – пришлось создать чрезвычайную валюту на фиктивном золотом базисе»²³⁰.

Но наиболее пострадавшим оказался средний класс. И Германия не была здесь исключением: самые серьезные социальные последствия Первой мировой, заключались в том, отмечал американский историк К. Квигли, что «средний класс Европы с его банковскими сбережениями, чековыми вкладами, ипотекой, страхованием и облигациями был классом кредиторов, он пострадал и даже был разорен расходами военного времени…, инфляция зашла так далеко, что средние классы были в значительной степени уничтожены, а их представители были доведены до отчаяния или, по крайней мере, до почти психопатической ненависти к форме правления или социальному классу, который, по их мнению, был ответственен за их бедственное положение»²³¹.