Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 70)
Но в еще большей мере, отмечал Троцкий, опыт гражданской войны разделил казаков и иногородних: «глубокий антагонизм между казаками и крестьянами придал в южных степях исключительную свирепость гражданской войне, которая здесь забиралась глубоко в каждую деревню и приводила к поголовному истреблению целых семейств»[1723]. «Тяжелая атмосфера отчужденности и вражды между казачьим и иногородним населением принимала…, — подтверждал Деникин, — в быстро менявшихся этапах гражданской войны, чудовищные формы взаимного истребления»[1724].
У казаков распространилось «убеждение, — докладывал Свердлову один из членов Донского советского правительства С. Васильченко, — в необходимости поголовного истребления иногородних (Дон для донцов), так в свою очередь крестьяне и советские войска стали думать о необходимости поголовного истребления казаков. Приемы расправы, практиковавшиеся казаками над крестьянством, делали это убеждение непреодолимым»[1725].
Против январской директивы Оргбюро ЦК уже 10 февраля выступил член РВС Южфронта Г. Сокольников, который телеграфировал Ленину и Свердлову: «Пункт первый директивы не может быть целиком принят ввиду массовой сдачи казаков полками, сотнями, отдельными группами»[1726]. Усиление террора неизбежно вело к обострению гражданской войны и росту сопротивления казачества. Примером тому, указывал Сокольников, может быть «восстание в Вешенском районе, которое началось на почве применения военно-политическими инстанциями армии и ревкомами массового террора по отношению к казакам, восставшим против Краснова и открывшим фронт советским войскам»[1727].
За продолжение террора выступало командование Южного фронта, которое 12 марта разослало телеграмму: «Восстание казачьего населения в районе Солонка, Шумилин, Казанская, Вёшенская, Мигулинская, Мешковская должно быть подавлено немедленно самыми решительными карательными мерами с беспощадным истреблением не только восставших, но хотя бы косвенно причастных элементов, вплоть до процентного расстрела взрослого мужского населения… необходимо, во что бы то ни стало… не только ликвидировать местное восстание, но в зародыше подавить во всем тылу всякую мысль о восстании»[1728].
Тем не менее, 16.03.1919 г. Пленум ЦК РКП(б), с участием Ленина, принял решение «О приостановке мер беспощадного террора по отношению ко всем казакам, принимавшим какое-либо участие в борьбе с Советской властью»[1729]. Против вновь выступили местные большевистские организации: резолюция Донбюро РКП(б) от 8.04.1919 г. указывала на казачество, как на базу контрреволюции и требовало его уничтожения, как особой экономической группы и физического уничтожения верхов казачества[1730].
В июне, когда положение на юге, после деникинского прорыва на север, катастрофически обострилось, на Дон перевели командовавшего ударной группой 9-й армии, одного из первых награжденных орденом Красного Знамени, казака Ф. Миронова для командования Донским казачьим корпусом. Потрясенный увиденным, Миронов пришел к выводу, что «восстания в казачьих областях вызывают искусственно, чтобы под видом подавления истребить казачье население». «В силу приказа о красном терроре, — писал он Ленину, — на Дону расстреляны десятки тысяч безоружных людей… Нет хутора и станицы, которые не считали бы свои жертвы красного террора десятками и сотнями…»[1731].
13.08.1919 г. решением Политбюро и Оргбюро январская директива была признана ошибочной и принято обращение «Ко всем казакам»[1732]. 18.09.1919 г. объединённое заседание Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б) утвердило «Тезисы о работе на Дону» Троцкого: «Мы разъясняем казачеству словом и доказываем делом, что наша политика не есть политика мести за прошлое. Мы ничего не забываем, но за прошлое не мстим. Дальнейшие взаимоотношения определяются в зависимости от поведения различных групп самого казачества…»[1733].
О прекращении террора будет объявлено сразу, как только будут подавлены основные очаги белого движения: 15 января 1920 г. Дзержинский публикует в «Известиях» постановление адресованное «всем губчека»: «Разгром контрреволюции вовне и внутри, уничтожение крупнейших тайных организаций… и достигнутое нами укрепление советской власти дают нам ныне возможность отказаться от применения высшей меры наказания (т. е. расстрела) к врагам советской власти…»[1734]. В тот же день Киевский совет торжественно объявил, что «на территории его власти смертная казнь отменяется»[1735].
17 января постановлением ВЦИК и СНК смертная казнь по решениям ВЧК и приговорам революционных трибуналов была отменена (за исключением военных трибуналов)[1736]. В феврале Дзержинский поставил вопрос о перестройке работы ВЧК и необходимости «изыскать такие методы, при помощи которых нам не нужно было бы производить массовых обысков, не пользоваться террором…»[1737]. В марте после эвакуации интервентов с Севера Росси, полного разгрома армий Колчака, Деникина, Юденича, полномочия ВЧК снова были ограничены только предварительным следствием[1738].
Подводя итог, Ленин писал: «Террор был нам навязан терроризмом Антанты, когда всемирно-могущественные державы обрушились на нас своими полчищами, не останавливаясь ни перед чем…, как только мы одержали решительную победу…, мы отказались от применения смертной казни… Всякая попытка Антанты возобновить приемы войны заставит нас возобновить прежний террор…»[1739]. И действительно смертная казнь будет восстановлена 24 мая 1920 г. — в ответ на начало польской агрессии.
Использование террора, как инструмента для скорейшего прекращения гражданской войны, диктовалось прежде всего тем, что основные — массовые жертвы гражданской войны, связаны не с террором, и даже не с боевыми действиями, а со все нарастающей разрухой.
Показательной в этой связи являлась конфиденциальная записка (1906 г.) министра финансов В. Коковцова, в которой он указывал на необходимость скорейшего окончания смуты, поскольку подорванное войной народное хозяйство, продолжает разрушаться «внутренними смутами,
В 1920-м году разруха наиболее ярко выражалась в лавинообразно увеличивающейся смертности от эпидемических заболеваний и наступающем голоде. Шесть лет непрерывной тотальной войны (сначала мировой, а затем гражданской) истощили последние ресурсы даже у большевиков, вынужденных прибегнуть к самым радикальным мерам их мобилизации. Вопрос стоял уже даже не о их выживании, а о существовании страны вообще.
Известия Народного Комиссариата Продовольствия в те дни сообщали: «Это уже не оскудение — это картины… предсмертной агонии»[1741]. «История не знает ничего, подобного крушению, переживаемому Россией.
Ключевым становился вопрос перехода к миру. Не случайно уже в самом начале 1920-го г. появляются первые идеи, направленные на демобилизацию экономики: в январе председатель Президиума ВСНХ А. Рыков поддержал члена Президиума Ю. Ларина в подготовке проекта перехода от продразверстки к «комбинированной» системе, предполагавшей наряду с сохранением продразверстки использование товарообмена по рыночным эквивалентам[1743]. Идею поддержал Троцкий, направив 20 марта в ЦК записку о сельскохозяйственной политике, в которой предложил перейти от разверстки к налоговой системе и индивидуальному товарообмену в хлебородных регионах страны. Однако большинством голосов в ЦК предложения Троцкого, обвиненного притом во «фритредерстве», были отвергнуты[1744].
Причина этого заключалась в том, что в 1920 году гражданская война, с выступлением Врангеля и началом польской агрессии, обострилась с новой силой и большевики были вынуждены сохранять и даже усиливать мобилизационные меры для обеспечения городов и армии продовольствием. И в тоже время ресурсы и терпение крестьянства уже подходили к концу, об этом наглядно свидетельствовал новой подъем волны крестьянских восстаний в 1920–1921 гг.
Историк Павлюченков, исследовавший данную тему, приводит множество свидетельств тех событий, для того чтобы передать реалии той эпохи процитируем хотя бы некоторые из них:
Один из красных продагентов из Вятской губернии доносил в марте 1920 г.: «Работать приходится в невероятно трудных условиях. Везде и всюду крестьяне прячут хлеб, зарывают его в землю… Наш район по пересыпке хлеба был один из первых лишь благодаря тому, что были приняты репрессивные меры с хлебодержателями, а именно: сажали крестьян в холодные амбары, и как он только посидит, то в конце концов приводит к тому месту и указывает скрытый хлеб. Но за это арестовывали наших товарищей, начальника экспедиции и 3-х комиссаров. Теперь тоже работаем, но менее успешно. За скрытый хлеб конфисковываем весь скот бесплатно, оставляем голодный 12-фунтовый паек, а укрывателей отправляем в Малмыш, в арестантские помещения на голодный паек… Крестьяне зовут нас внутренними врагами, и все смотрят на продовольственников, как на зверей и своих врагов»[1745].