Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 62)
Большевики приступили к делу в первый же день своей революции, 25 октября 1917 г. выпустив Приказ № 1: «Приказываю солдатам и матросам красной гвардии беспощадно и немедленно расправляться своими силами с представителями преступного элемента, раз с очевидной несомненностью на месте будет установлено их участие в содеянном преступлении против жизни, здоровья или имущества граждан».
Впервые большевики применили оружие при разгоне «пьяных погромов», которые захлестнули столицу в первые месяцы после Октября[1508]. Так в ночь на 4 декабря только по Петрограду число массовых винных погромов перевалило за 60. По сведениям Комитета по борьбе с погромами мародерство поддерживалось антисоветскими элементами, в том числе членами кадетской партии[1509]. Обращение Петроградского Совета к населению Петрограда 5 декабря гласило: «Не прикасайтесь к вину: это яд для нашей свободы! Не допускайте разгромов и эксцессов: это смерть для русской революции»[1510].
«Пьяные погромы» были подавлены не столько силой, сколько исчерпанием предмета их возбуждающего. На смену пришли грабежи и убийства, которые стали обыденным явлением в столице. В январе 1918 г. за неделю в городе фиксировалось до 40 случаев убийств[1511]. В Петрограде и Москве зимой 1917/1918 гг. в массовом порядке по выражению В. Лопухина, «раздевали и убивали»[1512]. Столичные газеты пестрели описаниями грабежей и убийств[1513]. И большевики были бессильны что-либо сделать, поскольку, несмотря на победное шествие своей революции, они просто не успевали в столь короткие сроки построить полноценную систему государственной власти на всей территории огромной страны.
«В то время…, — пояснял Гинс, — каждый «совдеп» считал себя независимым от центра и действовал по своему… Троцкий признавал: «Даже губернские комиссариаты в некоторых местах хромают на одну, а то и обе ноги и не имеют достаточного количества компетентных работников и крепких комиссаров…» Аналогичное признание давали и комментарии к официальному изданию советской конституции: «До самого последнего времени на местах советы работали «как Бог на душу положит», и выходило от этого, то, что во многих местах советская власть решала вопросы, в корне противореча центру», «центральная власть не в силах была справиться со своими местными представителями, — отмечал Гинс, — и ограничивалась «товарищеским» порицанием»»[1514].
В провинции самосуды стали повсеместным явлением: в Кубанецкой волости Петроградской губернии на основании декрета крестьяне расстреляла 12 человек за налеты и грабежи[1515]. В Богуницкой волости той же губернии на основании того же документа крестьяне расстреляли — 13 «грабителей»[1516]. Увещевания местных властей ничего не дали. В мае общее количество расстрелянных включая 12 анархистов, составило 28 человек, в большинстве случаев уголовников — грабителей и убийц[1517]. В Деревне Васьево Бегуницкой волости местной властью было расстреляно 13 бандитов использовавших подложные документы[1518]. На Кубани, по сообщениям газет, была совершена публичная казнь 40 человек, из которых шестеро четвертованы. В Евнянском уезде, по постановлению схода, в присутствии всей волости были сожжены на костре четверо грабителей. В Тарнополе на Соборной площади были отрублены головы трем подросткам, уличенным в краже[1519]. В селе Белоярское Барнаульского района были заживо похоронено 3 человека[1520].
Построение новой власти шло постепенно и сопровождалось огромным количеством злоупотреблений. Например, в Петрограде Комитет охраны города и милиция применяли расстрелы, порой основанные на вопиющих злоупотреблениях — реквизициях и вымогательствах[1521]. Подобные случаи всячески осуждались советской властью, на участников самосудов заводились уголовные дела. Постепенно сокращалось и количество организаций имевших право расстрела, некоторые из них упразднялись, например, следственная комиссия в Петрограде. Но окончательно решить эту проблему, отмечает историк И. Ратьковский, в начале 1918 г. так и не удалось.
«Народ изболел, исстрадался, измучен неописуемо, полон чувства мести, злобы, ненависти, и эти чувства все растут соответственно силе своей, организуя волю народа, — писал в отчаянии в январе 1918 г. Горький, — Считают ли себя г.г. народные комиссары призванными выражать разрушительные стремления этой больной воли? Или они считают себя в состоянии оздоровить и организовать эту волю? Достаточно ли сильны и свободны они для выполнения второй, настоятельно необходимой работы?… Окруженные взволнованной русской стихией, они ослепли интеллектуально и морально и уже теперь являются бессильной жертвой в лапах измученного прошлым и возбужденного ими зверя»[1522].
В условиях мировой и гражданской войн, революции и разошедшегося «русского бунта» большевикам буквально с «нуля» нужно было построить весь новый государственный аппарат. Тем не менее, в центре, по словам Г. Уэллса, с уголовщиной большевики справились довольно быстро: «по общему духу своему большевизм, безусловно, честен и решительно выступает против грабежей и всяких подобных проявлений частной предприимчивости… Бандитизм был поставлен к стенке в Москве весной 1918 г.»[1523].
«С точки зрения обывательской, то я должен сказать, — подтверждал бывший начальник петроградского охранного отделения ген. Глобачев, — что на первых порах новый режим принес обывателю значительное облегчение, которое заключалось в том, что новая власть своими решительными действиями против грабителей поставила в более сносные условия жизнь и имущество обывателя»[1524]. Советник американского президента У. Буллит, посетивший Россию, весной 1919 г. сообщал В. Вильсону: «в Петрограде все насилия и грабежи прекращены и теперь здесь также безопасно, как в Париже»[1525].
Подобными мерами преступность подавлялась и на других территориях освобождаемых красными. Примером могла служить Одесса, «большим бичом…, — которой, по словам Глобачева, — была уголовщина, дошедшая до чудовищных размеров. В январе — мае 1919 г. обыватель чувствовал себя в городе хуже, чем в лесу с разбойничьим станом. Грабили по квартирам ночью и среди белого дня — на улицах. Одесса всегда была одним из центров преступности, в это же время преступность достигла крайнего предела. Законные меры воздействия ни к чему не приводили, и градоначальнику генералу Маркову пришлось прибегать к исключительным мерам. Грабители, застигнутые на месте преступления, беспощадно расстреливались, а кроме того, чинам сыскной полиции был отдан приказ заведомых грабителей и воров при встрече уничтожить как собак…»[1526] Однако, как отмечал Шульгин, проблему так и не смогли разрешить все «четырнадцать правительств, сменившихся в Одессе за время революции. Но большевики справились весьма быстро. И надо отдать им справедливость, в уголовном отношении Одесса скоро стала совершенно безопасным городом…»[1527].
Оппозиционная общественность, которая сначала обвиняла большевиков в поощрении уголовной преступности и самосудов, после того как большевики стали применять к этим преступлениях расстрелы, обвинила их в нарушении норм цивилизованного права[1528].
Отвечая на подобные обвинения, во время первой русской революции 1905 г. премьер-министр Столыпин, с трибуны Государственной Думы, не колеблясь, провозглашал: «Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, нарушать и приостанавливать все нормы права для того, чтобы оградить себя от распада. Это было, это есть, это будет всегда и неизменно. Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства… Этот порядок признается всеми государствами. Это господа состояние необходимой обороны… Бывают господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права… Временная мера — мера суровая, она должна сломить преступную волну, должна сломить уродливые явления и отойти в вечность…»[1529].
«Опыт революции показал, что надо начинать с твердых мер, чтобы избежать беспощадных…, — приходил к выводу в 1918 г. Председатель Совета министров колчаковского правительства П. Вологодской, — демократическая власть вынуждается обстоятельствами переходного периода к введению исключительных положений, к усилению ответственности за противогосударственные преступления, к временной передаче милиции в руки комиссаров. Все эти меры диктуются желанием создать сильную гражданскую власть, чтобы избежать применения более крутых военных мер, создать уверенность в строгом суде Правительства, что бы предотвратить кровавые самосуды»[1530].
Большевики, несмотря на свой интернационализм и призывы к «мировой революции», совершенно явно и отчетливо, отмечал В. Вернадский, проявили свои государственные начала: у Ленина оказался
Социалистическое отечество в опасности
Как бы люди с различных точек зрения ни осуждали этого терроризма…, для нас ясно, что террор был вызван обостренной гражданской войной…
Первый номер газеты