Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 147)
«Союзническая» интервенция привела к тому, что «балтийское окно в Европу, — отмечал видный статистик Л. Кафенгауз, — закрывается перед нами отныне наглухо…»[3800]. Через Прибалтику до 1914 г. шла почти треть экспорта российской империи и две трети импорта. Тот мир, который «союзники» навязали России, по сути, повторял Брест-Литовский мир, относительно которого, в официальном американском комментарии к «14 пунктам» президента В. Вильсона говорилось: Брест-Литовский договор должен быть отменен, как «явно мошеннический»[3801]. Против такого мира выступал даже командующий германскими войсками на Восточном фронте ген. М. Гофман: «идея отторжения от России всего Прибалтийского края неправильна. Великодержавная Россия, а таково Русское государство останется и в будущем, никогда не примирится с отнятием у нее Риги и Ревеля — этих ключей к ее столице Петербургу»[3802].
«Заключение мира, подобного угрожающему теперь, — отмечал в момент подписания Брест-Литовского договора зам. госсекретаря Германии, — могло поставить перед всеми русскими демократами только одну цель — мобилизацию, ибо Россия не может существовать без прибалтийских губерний… Если бы немецкий народ действительно хотел принять братское отношение к русскому народу, то он должен был бы отказаться от всех идей дипломатического своекорыстия и заключить честный мир. В противном случае Россия была бы вынуждена вновь мобилизоваться, и через тридцать лет началась бы новая война»[3803].
Собравшееся в январе 1921 г. Париже совещание 33 бывших членов Учредительного собрания, среди которых были Милюков, Керенский, Чернов, Чайковский, Зензинов и т. д. единодушно пришли к выводу, что союзники вместо обещанной нейтральной интервенции преподнесли военное вторжение с грубым вмешательством во внутрироссийские дела, перешедшее в ряде районов в обычную оккупацию. Милюков наряду с другими участниками признал: «Нам оказывалась не та помощь, которую мы хотели», союзники преследовали «лишь собственные цели»[3804]. Совещание всеми фракциями приняло резолюцию, в которой выразило протест «против всех актов оккупации и захвата частей территории Российского государства… иностранными державами…, всеми осознанную неприемлемость и нецелесообразность политики интервенции» и настойчиво предостерегало «против попыток возврата к ней»[3805].
«У меня нет никаких сомнений во вреде интервенций и белого движения. Я, — запоздало признавал Милюков, — должен был понять это раньше, еще в 1918 г. в Ростове, когда мы оклеивали все заборы воззваниями, призывающими записываться в Добровольческую армию, и когда к нам явилось всего несколько десятков подростков. Народ сознательно отверг интервенцию и белых»[3806]. Можно ли верить этим запоздалым признаниям побежденных. Ведь лидер российской либеральной интеллигенции Милюков, как и ему подобные, знали, на что шли, когда призывали интервентов. Последствия «конечно, предвидели, — признавал Мельгунов, — но выхода иного не было». Т. е., поясняет П. Голуб, «на предательство национальных интересов, во имя возвращения к власти, шли сознательно»[3807].
Это факт подтверждал и атаман войска Донского Краснов, который на собрании Круга еще летом 1918 г. говорил про приглашавших интервенцию: «Какой ужас и позор! Сделать Россию ареной мировой борьбы, подвергнуть ее участи Бельгии и Сербии, обескровить ее, сжечь ее города и села, истоптать ее нивы и ее, голодную, поруганную и оплеванную, ее, поверженную в прах собственным бессилием, добить до конца!»[3808]
Белые, подводил итог представитель прежних высших классов А. Бобрищев-Пушкин, «желают, чтобы пришли англичане, поляки, японцы, как выражаются в современном культурном стиле, «черт, дьявол», лишь бы свергнуть ненавистных большевиков… Этого черта, к великому счастью России, не удается вызвать, но вызвав, нельзя было бы уже заклясть… Интервенция дала уже, как мы видели, страшные плоды. Потом они были бы неисчислимо страшнее, Россия превратилась бы в колонию, в свалку плохо лежавших богатств, которых не в силах были бы защитить вернувшиеся чудом из-за границы в Россию обанкротившиеся правители»[3809]. В случае победы «белых» Россию ожидала участь Белой Африки, поделенной между «союзниками» на нищие сырьевые колонии.
И для колониального раздела России у «союзников» были все формальные основания. Их давал внешний долг России. Довоенный внешний долг, при учете взаимных претензий, определялся в 4,2 млрд золотых рублей (не считая германского, ок. 1,1 млрд), плюс 970 млн. железнодорожных займов, 340 млн. займов городов и 180 млн. займов земельных банков. Итого около 5,7 млрд. Кроме этого, в России было накоплено 3 млрд иностранных капвложений в акционерные и неакционерные предприятия[3810]. За три года войны Россия заняла за рубежом 7,5 млрд золотых руб.[3811] Общий внешний долг России определялся «союзниками» в размере 12–13 млрд. золотых руб., или ~4 годовых бюджета царского правительства 1913 года.
Фактически, с точки зрения платежного баланса, Россия была полным банкротом[3812]. «Россия, — констатировали этот факт в 1924 г. в своем детальном исследовании американские эксперты Л. Пасвольский и Г. Мултон, — не будет иметь возможности платить (даже) процентов ни по военным, ни по довоенным государственным долгам, ни по процентам, ни по дивидендам, причитающихся иностранным держателям русских промышленных ценных бумаг»[3813]. «Если мы хотим видеть различные части обширного русского государства превращенными в отдельные сферы влияния, протектораты и, наконец, в скрытые колонии соперничающих друг с другом иностранных государств и капиталистических объединений, мы, — подводили итог Л. Пасвольский и Г. Мултон, — должны лишь воспользоваться имеющейся возможностью…»[3814].
Все белые правительства, до получения «союзнической» помощи, подписывали обязательства полного и безусловного возврата долгов царского правительства, с учетом процентов. Правительство Верховного правителя России — Колчака, уже на третий день своего существования, приняло «к непременному исполнению» все денежные обязательства по внутренним и внешним государственным займам всех прежних правительств России[3815]. Принципиальную важность вопроса подчеркивала статья в «The New York Times» (1920 г.) в которой подчеркивалось: «Прежде всего, Врангель признает действующими обязательства царей перед другими странами»[3816].
Представление о требованиях «союзников» дают условия, на которых Франция признала Врангеля де-факто «правителем Юга России»:
Подобные требования Франция выдвинула атаману войска Донского Краснову[3819] и Деникину[3820] и петлюровской Директории[3821]. Протестовал только Краснов, обосновывая свои возражения тем, что «кровь русская, пролитая за победу Франции, взывает к небу и требует расплаты»[3822]. Долг Франции, признавал и сам кпт. Фуке, передавший Краснову требования французского правительства, который одновременно «тут и там… говорил патриотические речи и заверял молодежь, что Франция не забыла тех услуг, которые оказали ей русские в Великой войне»[3823].
Действительно Франция, до и во время Мировой войны, предоставляла кредиты России не столько из коммерческих, сколько из национальных интересов. Именно, исходя из своих национальных интересов, Франция спасла Россию в 1906 г. В тот год Россия, после русско-японской войны, находилась на грани банкротства, в стране бушевала революция, и русское правительство видело спасение только в привлечении иностранного кредита. Все страны отказали за исключением Франции. О причинах, вынудивших Париж пойти на этот шаг, писал французский посол Палеолог: «В апреле 1906 г. правительство Республики согласилось на реализацию русского займа. Этим оно оставалось верно основному началу нашей внешней политики: считать мирное развитие мощи России главным залогом нашей национальной независимости»[3824].
Довоенные французские кредиты были по своей сути военными кредитами, поскольку были направлены, прежде всего, на «покупку» себе союзника в надвигающейся войне с Германией. Этот факт подчеркивали сами условия французских займов, которые носили связанный характер: французы «охотно шли навстречу нам в деле помощи по постройке железных дорог имевших большое значение для военных целей», но для России, — отмечал военный министр В. Сухомлинов, — они «не могли быть всегда интересными в торговом отношении — их эксплуатация обещала убытки, а не доходы»[3825]. «Военное ведомство, — подтверждал премьер-министр Витте, — лоббировало прокладку стратегических железнодорожных путей, что наносило ущерб прокладке «экономических» — обеспечивающих экономические нужды государства железных дорог, то же касалось и строительства портов, например, огромные деньги, исходя из стратегических соображений, были вложены в строительство Либавского порта»[3826].