Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 146)
«Формальное непризнание ни одного из русских правительств позволяло, — подтверждал Черчилль, — говорить о России, как о хаосе, неспособном самоорганизоваться без помощи извне… На совещаниях союзников не было уже России, вместо нее зияла пропасть, ничем не заполненная»[3770]. В глазах «союзников», в начале интервенции Россия представляла собой Америку в момент прибытия к ее берегам белых колонизаторов…
Наглядное представление о том, что ожидало «белую» Россию давал Владивосток. «Это был российский город, российский порт. Раньше русские были в нем хозяевами. Теперь тут распоряжались все кому не лень, — отмечал Колчак, — Все лучшие дома, лучшие казармы были заняты чехами, японцами, другими союзными войсками, которые постоянно туда прибывали, а положение русских было унизительно. По всему чувствовалось, что Владивосток уже не является русским городом»[3771].
Во Владивостоке, подтверждал колчаковский ген. Сахаров, «фактически распоряжался каждый по своему, мало считаясь не только с русскими людьми, но и с русскими интересами»… «то, что пришлось видеть с первых шагов во Владивостоке, било не по самолюбию даже, а по самой примитивной чести. Каждый иностранец чувствовал себя господином, барином, третирую русских, проявляя страшное высокомерие. Было впечатление, что теперь, когда долгая война окончилась, им совсем не до нас; что они делают величайшее одолжение, приехав сюда, оставаясь здесь»[3772].
«Я решил, — признавал Колчак, — что теперь наступило господство союзников, которые будут распоряжаться, даже не считаясь с нами»[3773]. «Экономическое завоевание Дальнего Востока, — подтверждал ген. Болдырев, — идет полным темпом»[3774]. «Эта интервенция, — приходил к выводу Колчак, — в сущности говоря, закончится оккупацией и захватом нашего Дальнего Востока в чужие руки…»[3775]. И не только Дальнего Востока, но и всей Сибири: «Недурны первые цветочки дружеской интервенции…, — отмечал, приводя тому конкретные примеры Будберг, — Горе побежденным»[3776]. «Все более и более выясняется, — подтверждал из Сибири ген. Степанов в сообщении Деникину, — что союзники вступили в пределы России не ради спасения ее, а, вернее, ради своих собственных интересов»[3777].
Деникин к этому времени, получив долгожданную помощь от союзников, уже сам пришел к подобным выводам: «вскоре мы узнали, что есть… «две Англии» и «две английские политики»[3778]. «Очевидно, что теперь, как и прежде, англичане руководствуются в своих отношениях к России не сентиментальными отношениями и не симпатиями, — пояснял кн. Трубецкой, — а холодным прозаическим расчетом»[3779]. И не только англичане, замечал помощник Деникина ген. Лукомский: «Мы тогда не отдавали себе отчета в том, что французское командование смотрит на районы, в которые вводит свои войска, как на оккупированные, и не допускает в них какого-либо иного влияния»[3780].
Французы, высадившись в Одессе, просто запретили Деникину входить в зону своих интересов[3781]. «Другими словами, — пояснял Лукомский, — получилась просто обыкновенная оккупация французскими войсками одесской зоны, со всеми отсюда проистекающими последствиями. Ни о какой совместной работе французского командования и представителя генерала Деникина в Одессе не приходилось, и говорить»[3782]. Предоставление помощи Деникину и атаману войска Донского Краснову французы обусловили требованием: признать, «как высшую над собою власть в военном, политическом, административном и внутреннем отношении…, власть французского главнокомандующего генерала Франше д’Эспере»[3783].
Великобритания запретила деникинским частям входить на территорию Закавказья, в сферу своих интересов. Комментируя этот факт, Лукомский отмечал: «Командование Добровольческой армии отлично понимало, что Великобритания, приняв на себя протекторат над Персией и заинтересованная в беспрепятственном получении нефти из Баку через Батум, стремится установить и поддержать в Закавказье полный порядок, и что одной из мер для этого является поддержание образовавшихся в Закавказье республик»[3784]. Только за 9 месяцев пребывания в Баку англичане вывезли 450 тыс. т. марганца, 500 тыс. т. нефти[3785].
К таким же выводам, как Колчак и Деникин, приходили руководители «белого» движения и на Севере России: «Союзники, согласившись на наши условия, явно обманули нас, заняв область в своих личных интересах, ведя эксплуатацию ее природных богатств…, — запоздало признавал бывший член правительства Северной области Игнатьев, — В их задачу входило не усиление России, не объединение ее, а расчленение»[3786]. «Чтобы охарактеризовать создавшееся положение, — пояснял командующий Северной армией ген. Марушевский, — проще всего считать его «оккупацией». Исходя из этого термина, все отношения с иностранцами делаются понятными и объяснимыми»[3787]. Председатель русского комитета внешней торговли при Северном правительстве П. Калинин характеризовать происходящее просто, как «колониальное завоевание»[3788].
«Теперь, — подтверждал в январе 1920 г. из Лондона, один из идеологов интервенции, лидер российских либералов Милюков, — (в высших кругах «союзников») выдвигается в более грубой и откровенной форме идея эксплуатации России, как
«Интервенция ради осуществления наших русских целей и задач, — приходил к выводу правительственный комиссар Северной области Игнатьев, — оказалась романтической иллюзией»[3792]. П. Сорокин потерял остатки иллюзий, уже в первые дни интервенции: «Любим, любим мы фантазировать… Наиболее национальным произведением нашей литературы надо считать басню о мужике и зайце, пока мужик фантазировал — заяц удрал и унес с собой все богатые фантазии мужика…»[3793].
«Я понял, — пояснял Сорокин, — всю тщету надежд на «союзников», эгоистичность их целей и безнадежность попыток военного подавления большевизма извне… Учиться у союзников и Запада нужно многому, но возлагать на них какие-либо надежды, а тем более жертвовать в связи с этими надеждами хотя бы одним человеком для их целей — глупо. Только сила, одна сила, является языком, понятным в международных отношениях… Остальное — один «нас возвышающий обман», за который приходится дорого расплачиваться… Много чудесных иллюзий и окрыляющих фантазий исчезло у меня…»[3794].
Подводя итоги интервенции, Черчилль совершенно откровенно признавал, в чьих интересах она велась: «Было бы ошибочно думать, что в течение всего этого года мы сражались на фронтах за дело враждебных большевикам русских. Напротив того,
«Интервенция дала…, — приводил конкретный пример Черчилль, — более практический результат: большевики в продолжение всего 1919 г. были поглощены этими столкновениями с Колчаком и Деникиным, и вся их энергия была, таким образом, направлена на внутреннюю борьбу. В силу этого все новые государства, лежащие вдоль западной границы России, получили передышку неоценимого значения… Финляндия, Эстония, Латвия, Литва и, главным образом, Польша могли в течение 1919 г. организовываться в цивилизованные государства и создать сильные патриотически-настроенные армии. К концу 1920 г. был образован «санитарный кордон» из живых национальных организаций, сильных и здоровых, который охраняет Европу от большевистской заразы…»[3796].
Однако большевики здесь были не столько причиной, сколько поводом. На этот факт указывал, командующий британскими силам на Севере России ген. Айронсайд, который заявлял главе русского правительства ген. Миллеру, что «союзники никогда не согласятся на включение этих народов в состав любой будущей Российской империи»[3797]. Ллойд Джордж в ноябре 1919 г. мотивировал прекращение помощи Колчаку и Деникину (лозунгом которых была «Единая и Неделимая») тем, что «объединённая Россия будет угрожать Европе — Грузия, Азербайджан, Бессарабия, Украина, Балтия, Финляндия, а по возможности и Сибирь должны быть независимы»[3798].
И в этом не было ничего неожиданного, а лишь отражало вековые устремления Великих Держав: «Мой идеал результатов войны, — провозглашал во времена Крымской войны 1854 г. госсекретарь Британии Пальмерстон, — заключается в следующем: Аланды и Финляндия возвращены Швеции; ряд германских провинций России на Балтийском море передан Пруссии; независимая Польша вновь становится барьером между Германией и Россией; Молдавия, Валахия и устье Дуная переданы Австрии… Крым и Грузия присоединены к Турции, Черкесия — либо независима, либо находится под суверенитетом Турции»[3799].