Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 131)

И действительно японская интервенция началась по приглашению: на Дальнем Востоке взоры заговорщиков были устремлены на Японию, которую один из них — владелец золотых приисков, депутат Государственных Дум, видный кадет С. Востротин посетил в апреле 1918 г.: «был у членов парламентских партий… Японцы дали надежду на то, что если к ним русские обратятся, они поставят вопрос перед союзниками». «21 июля, вторая поездка Востротина в Японию. Интервенция была решена…, — записывал в своем дневнике лидер сибирских либералов и будущий премьер колчаковского правительства кадет В. Пепеляев, — 10 августа высадка иностранных войск во Владивостоке»[3380].

Японцев приглашал и сам Колчак, который в июле 1919 г. требовал от своего представителя в Японии ген. Романовского: «Необходимо добиваться присылки двух японских дивизий для охраны железной дороги западнее Байкала», чтобы «они оказали ободряющее действие на дух наших войск»[3381]. Провал колчаковской внешней политики, управляющий делами его правительства Гинс находил в том, что адмирал не гарантировал японцам их интересы в России, в обмен на помощь: «Надо было… добиться японской помощи…, нужно было внушить уверенность (Японии), что она, оказывая помощь адмиралу Колчаку, укрепляет за собой определенные права»[3382].

Всех сопротивлявшихся интервенции японцы, так же как и колчаковцы, объявляли «большевиками» и вели против них истребительную войну. Командующий японскими войсками в Амурской области ген. Ямада в обращении к населению пригрозил, что он и впредь будет подвергать артиллерийским бомбардировкам деревни «в случае, если таковые будут признаны большевиствующими или будут давать приют и оказывать содействие красным бандам»[3383]. За несколько месяцев 1919 г. японские войска совместно с белогвардейцами сожгли в Амурской области более 25 сел, уничтожив многих их жителей. Всего, по неполным данным, в Приамурье было убито до 7 тысяч человек[3384].

По сведениям колчаковской контрразведки, только в одном селе Ивановке при обстреле его японской артиллерией было сожжено 250 домов и убито до 700 жителей[3385]. Этот способ усмирения непокорного сибирского села вызвал восхищение у Колчака, и он в одном из приказов своим карателям поставил в пример действия японцев[3386]. В Забайкалье и в Приморской области две другие японские дивизии действовали, как и в Амурской области. В результате население Забайкалья сократилось на одну треть, а число жителей только одного Хабаровска — на 22 тысячи[3387].

Каратели

На заборах и стенах всех городов и железнодорожных станций еще пестрели разноцветные обращения и прокламации чехов к русскому населению — с призывом общей борьбы против большевиков, с громкими обещаниями драться до победного конца.

12 ноября 1919 г., накануне падения Омска, уполномоченные чехословацкого правительства в России Б. Павлу и В. Гирс, опубликовали обращение к представителям стран Антанты и США с просьбой о скорейшей их эвакуации на родину: «Невыносимое состояние, в котором находится наша армия, вынуждает нас обратиться к союзным державам с просьбой о совете, каким образом чехословацкая армия могла бы обеспечить собственную безопасность и возвращение на родину… Охраняя железную дорогу и поддерживая в стране порядок, войска наши вынуждены поддерживать то состояние полного произвола и беззакония, которое здесь воцарилось. Под защитою чехословацких штыков местные русские власти позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных граждан целыми сотнями, расстрел без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадежности составляют обычное явление, и ответственность за все это перед судом всего мира ляжет на нас, почему мы, имея силу, не воспротивились этим беззакониям… Мы сами не видим иного выхода из этого положения, как лишь в немедленном возвращении домой из этой страны»[3389].

Причиной того, что им приходится «пассивно созерцать» это «беззаконие» чешские политики выдвигали свой «нейтралитет и невмешательство во внутренние дела русских»[3390].

Чехословаки запросились домой после того, как за полтора года до этого именно они развязали гражданскую войну в России. «Как будто не чехи начали в мае 1918 г. активное выступление против советской власти! Как будто не они захватывали город за городом, арестовывая членов местных советов и передавая власть в руки белых, создававших местные правительства! Как будто не они организовали террор и кровавые расправы с рабочими и крестьянами по всей Сибири и Уралу, устилая свой «путь к славе» трупами замученных в застенках, повешенных, расстрелянных и зарубленных! Как будто не они повели сначала осторожные «коммерческие дела», затем открытую и беззастенчивую спекуляцию и наконец чистый грабеж России — на сей раз под лозунгом борьбы «против русской реакции»[3391].

Чехословаки запросились домой, когда возникла угроза ответственности за их преступления. Перемена в настроениях произошла в конце 1918 г.: как только чехословацкий блицкриг по мирным городам и селам Поволжья, Урала и Сибири, по словам ген. К. Сахарова, столкнулся с «крепкими красными частями», «они прокричали на все концы, что «их цель — борьба за демократию», что вмешиваться во внутренние дела России они не желают»»[3392]. Всю вину командир Чехословацкого корпуса Я. Сыровой взваливал «на русское правительство и командование, обвиняя их в «реакционности и недемократичности»[3393].

Бравые за полгода до этого, чехословаки замолили союзников о помощи. Союзники ответили выражением моральной поддержки, посылая им обращения, типа опубликованного 8 октября заявления французского верховного комиссара Реньо: «Франция верит в самоотверженность и непобедимую моральную силу ваших храбрых воинов. Она не забудет вас»[3394].

У чехословаков тем временем уже наступала паника: 25 октября ген. Сыровой и ОЧНС вновь телеграфировали в Париж: начинали выступление численностью в 45 тыс., сейчас осталось лишь 25 тыс. человек, которые неспособны удержать фронт. «Наши солдаты свыклись с верой, что союзники придут. Ситуацию может спасти только быстрая союзническая помощь… Иначе мы вынуждены будем оставить фронт… Ситуация очень ответственная, наши силы тают»[3395]. «Позволю себе высказать мнение, что приближается время, когда союзники и Соединенные Штаты будут в состоянии оказать России реальную помощь…, — писал 3 ноября Массарик американским союзникам, — В Россию могут быть посланы более крупные силы, как только на Западном фронте будет достигнуто перемирие… Конечно, этот план предполагает недвусмысленную и ясную программу в отношении Сибири и большевиков»[3396].

Перемирие на Западном фронте будет подписано 11 ноября, но «союзническая помощь» не пришла. И тут чехословаки сломались окончательно. Начальник одной из русских дивизий 12 декабря 1918 г. доносил Колчаку: «Чехи от наступления отказались. Официальные мотивы: против них нет немцев и мадьяр; русские в тылу ничего не делают; Национальный совет не признает Вас; не желают содействовать возвращению в России старого режима и проч. чепуха. Правда же в том, что просто не желают воевать…»[3397]. Посетивший Сибирь Военный министр Чехословакии, ген. М. Штефанек, был возмущен поведением своих соотечественников и «сказал, что он может принять почетный караул лишь от честных войск» (одного из упорствовавших «приказал арестовать, лишил права возвращения на Родину и предложил застрелиться»)[3398].

Французский главнокомандующий ген. Жанен стращал командование корпуса тем, что «чехословакам поставили бы в вину развал русского фронта на Урале, который был бы результатом ухода, разрушением всякой надежды на реконструкцию России; эта надежда как раз здесь мне начинает казаться мало реальной, но там ею живут»[3399]. Но, несмотря на все уговоры и угрозы, чехословаки не выдержали и в январе 1919 г. стихийно бросили фронт.

Однако союзники не спешили отправлять их домой, поскольку «сейчас-де нет достаточного количества транспортов для перевозки всего корпуса, но обещали, что при первой возможности их вывезут. Этим обещанием, — по словам ген. Сахарова, — чехов заставили подчиниться приказу Жанена — стать вдоль железной дороги и охранять ее»[3400]. Кроме этого, в Версале еще надеялись, что корпус, отдохнувший в тылу, снова удастся вернуть на фронт. И такие попытки делались в течение 1919 г. не раз, но безуспешно[3401].

Чехословацкий корпус сменил внешний фронт на — внутренний. В этой связи иркутские эсеры, члены Учредительного собрания, обратились было к командованию корпуса с требованием не вмешиваться в противостояние между колчаковским режимом и его противниками. Но им было заявлено: «Чехословацкое войско на своем участке жестоко и без милости подавит любое восстание против Колчака, где бы оно ни началось»[3402]. «Почти каждая, даже небольшая, операция, — подтверждал верность чехословацких союзников ген. Розанов, — приводится в жизнь при участии союзных войск: чехов, итальянцев и русских»[3403].

Правда «поначалу казалось, — отмечала корпусная газета «Чехословацкий дневник», — что охрана железнодорожного участка, порученного чехословацкому войску в России, не потребует особых усилий и будет в действительности для нашего войска заслуженным отдыхом, однако обстоятельства оказались иными. Сперва отдельные случаи нападения на железную дорогу, станционные строения, разрушение колеи, спуск с рельсов поездов, обстрелы идущих составов, уничтожение различных железнодорожных материалов и т. д., чем дальше, тем больше множились, а сейчас подобные случаи стали постоянным, ежедневным явлением»[3404].