Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 125)

«Союзники»

Пусть Правительство Короля смотрит на меня не как на вице-адмирала, а [как на] солдата, которого пошлет туда, куда сочтет наиболее полезным… Английское правительство… нашло, что меня необходимо использовать в Сибири…

Переворот встретил горячую поддержку «союзников». Американский представитель Гаррис прибыл к Колчаку с визитом уже на следующий день: «я могу только приветствовать, что вы взяли в свои руки власть при условии, конечно, что вы смотрите на свою власть, как на временную, переходную. Конечно, основной вашей задачей является довести народ до того момента, когда он мог бы взять управление в свои руки, то есть выбрать правительство по своему желанию»[3207].

В тот же день командир британского батальона плк. Дж. Уорд приветствовал переворот словами: «Россия может быть спасена только установлением единой верховной власти, цель которой — создание национального правительства»[3208]. «Я демократ, — пояснял Уорд, — верящий в управление народа через народ, начал видеть в диктатуре единственную надежду на спасение остатков русской цивилизации и культуры. Слова и названия никогда не пугали меня. Если сила обстоятельств ставит передо мной проблемы для решения, я никогда не позволяю, чтобы предвзятые понятия или идеи, выработанные абстрактно, без проверки на опыте живой действительности, могли изменить мое суждение в выборе того или иного выхода; и я осмелюсь думать, что если бы те же обстоятельства предстали вообще перед англичанами, то девять из десяти поступили бы так же, как я»[3209].

«Англичане довольны…, — подтверждал В. Пепеляев, — Уорд заявил Колчаку, что английская часть в Омске в распоряжении адмирала… французы доброжелательно нажимают на чехов в целях нейтрализования»[3210]. Чехи оказались единственной военной силой выступившей против переворота, поскольку он, по их мнению, «нарушил начало законности…»[3211]. Декларация ОЧНС, по словам члена французской военной миссии плк. Пишона, «ставила чехословаков в состояние скрытой враждебности по отношению ко всем русским сторонникам нового режима»[3212]. Но чехи, отмечал М. Кроль, «оказались не вполне хозяевами себя, ибо переворот взяли под свое покровительство англичане»[3213].

Уорд был готов защищать Колчака даже силой: «Позиция чешских войск в Омске сделала невозможным для них приближение к месту, где заседали министры, без того, чтобы не наткнуться на британцев, а мои пулеметы командовали над каждой улицей, которая вела к помещению русской главной квартиры»[3214]. На помощь поспешил и глава французской миссии: «Жанен и Штефанек (воен. министр Чехословакии)…, — вспоминал ген. Болдырев, — запретили чехам вмешиваться в наши внутренние дела…»[3215]. И «чехи, — по словам И. Глоса, — должны были примириться»[3216]. Одновременно командующий вооруженными силами Директории ген. В. Болдырев, по словам помощника Жанена Легра, «получил предупреждение от Нокса, что в случае его выступления и победы над Колчаком, он (Болдырев) не будет впредь получать никакой помощи от англичан»[3217].

Если реакция союзников на переворот была вполне единодушной, то попытка признания их собственного участия в его осуществлении, вызвала ожесточенные споры: По словам шефа французской миссии ген. М. Жанена, «англичане, поставив Колчака у власти, были приблизительно столь же удачливы, как и тогда, когда они свергали Николая II»[3218]. Именно «англичане вместе с группой русских офицеров-монархистов организовали государственный переворот, последствия которого оказались гибельны для Сибири», уточнял Жанен, и именно генерал Нокс провел всю необходимую подготовку переворота[3219]. «Этот государственный переворот, — подтверждал французский посол Нуланс, — был осуществлен при соучастии английского ген. Нокса…»[3220]. «Совершенно несомненно, — подтверждал член французской военной миссии плк. Пишон, — что адмирал… был человеком генерала Нокса»[3221]. Орудием ген. Нокса при осуществлении переворота, по словам Жанена, являлся Гайда[3222].

«В Омске в тот период…, — подтверждал Майский, — открыто говорили о весьма активном участии английской миссии, и в частности ее главы, ген. Нокса, в перевороте…»[3223]. Переворот сделан с согласия и при участии англичан, подтверждал ген. Федоров[3224]. Керенский еще до переворота предупреждал членов Самарского правительства о деятельности Нокса и настаивал на принятии мер «к выяснению всех заговорщиков в России» и предупреждал от нового «повторения корниловский попытки»[3225].

На защиту соотечественников встал британский историк Флеминг, подкреплявший свои доводы следующими фактами: Нокс за десять дней до переворота докладывал в военное министерство: «Правые элементы подстрекают Колчака к совершению государственного переворота. Я сказал ему, что любая подобная попытка в данный момент была бы роковой»[3226]. «Я, — отчитывался британский плк. Дж. Нилсон, — осознавал, что замышляется государственный переворот, и ясно дал понять, что британцы не будут принимать в нем участия»[3227].

А то, что Нилсон оказался в Ставке, когда Колчак в британском мундире с русскими эполетами собирался посетить представителей Антанты, сразу после переворота, объяснялось случайностью. Присутствие же Мидлсекского полка у стен Ставки в момент переворота объяснялось просто тем, что британские войска располагались в прилегающем здании на всякий случай[3228].

П. Флеминг, утверждая непричастность англичан к перевороту, приводит реакцию на него официального Лондона: «Крайне неудачное развитие событий… Похоже на настоящую катастрофу… Колоссальное препятствие нашим планам»[3229]. Причина такой реакции, по словам Флеминга, крылась в том, что британский кабинет только, что принял решение де-факто признать Директорию, как правительство России, правда это решение осталось только на черновике…

При этом, сам Нокс подтверждал, «что англичане несут ответственность за создание правительства Колчака»[3230]. Однако, пояснял Мельгунов, «в отношении англичан я употребил бы другой термин: они не брали переворота под свое покровительство, а санкционировали то, что явилось после переворота. Нюанс значительный»[3231]. Действительно нюанс значительный, в этом случае установление диктатуры Колчака являлось выражением стихийного движения «русского народа», а не было осуществлено по прямой инициативе из Лондона. В противном случае союзники несли прямую ответственность за свержение «законного правительства» организованного партией победившей на выборах в Учредительное собрание и установление в России праворадикальной военной диктатуры.

Конечно, можно было бы поверить в авантюризм людей свершавших переворот на свой страх и риск, но они явно не были самоубийцами. Колчак находился на полном обеспечении и под персональной защитой англичан, говоря словами плк. Уорда, Колчак ел «британский солдатский рацион»[3232]. Любой переворот заранее не согласованный с союзниками был приговором не только Колчаку, но и всему белому движению, и заговорщики решили рискнуть своей шеей?

Однако глава английской миссии ген. Нокс отметал все подозрения: «Переворот… был совершен Сибирским правительством, причем Англия об этом не знала, и не было с ее стороны ни малейшего попустительства»[3233]. У Нокса «коротка память, — отвечал Жанен, — если он не помнит, что был замешан в интриги и перевороты, приведшие к колчаковскому перевороту. Речь никоим образом не идет о «попустительстве», а исключительно об инициативе… — инициативе, ныне ввиду печальных результатов ими отрицаемой…»[3234].

Степень и роль участия союзников в омском перевороте определялась событиями, происходившими в Европе. Соглашение о перемирии с Германией было подписано 11 ноября 1918 г. Первая мировая война закончилась. Главные доводы союзников в оправдание пребывания их войск в России рухнули[3235]. «Со стороны союзников потребовалось немало усилий для того, чтобы громадные запасы, имевшиеся в России, не достались германским войскам, но этих войск, — подтверждал Черчилль, — больше уже не существовало. Союзники стремились спасти чехов, но чехи уже успели сами себя спасти. В силу этого все аргументы в пользу интервенции в России исчезли»[3236].

«Поскольку все основания, ради которых войска Соединенных Штатов принимали участие в военных действиях в Сибири, целиком исчезли перед перемирием или к моменту перемирия, то мне, — вспоминал американский ген. Грейвс, — казалось, что мы должны будем отозвать наши войска с территории России»[3237]. Подобные мысли возникали и среди солдат чехословацких корпуса. Один из старших офицеров штаба Колчака, говоря о них, замечал: «Вследствие крупных политических событий в Германии и Австрии…, основная идея национальных частей: «с оружием в руках бороться совместно с нами против насильников немцев за свою самобытность» не только изменилась, но и заменилась другою: «скорее возвратиться к себе домой…»»[3238].

И в середине ноября Англия и Франция издают новую декларацию, в которой прямо заявляют о целях своей интервенции в Россию: для «поддержания порядка» и для «освобождения» ее от «узурпаторов-большевиков»[3239]. Для союзных солдат командование выпускает специальную прокламацию: «В войсках, кажется, существует самое смутное понимание того, за что мы сражаемся в… России. Это может быть объяснено в нескольких словах. Мы — против большевизма, который означает анархию в полном и чистом виде…»[3240]. Именно этим решением и определялась последующая история интервенции в Сибири: «Все, кто был тесно связан с сибирскими событиями в январе 1919 г. могли понять, что Антанта ввязалась в крестовый поход против большевизма — это, — отмечает Флеминг, — следовало из поведения ее ведущих представителей…»[3241].