Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 121)
«Силы большевиков росли с каждым днем, а силы их противников были ничтожны», — подтверждал один из активных участников подполья, член Учредительного собрания, крупный статистик, эсер М. Кроль, настроения стали меняться с распространением слухов «о возможной интервенции, о ее близости. Все это создавало особенную атмосферу, будило надежды и поддерживало боевой дух участников тайных организаций. Чем бы все это кончилось, ели бы не выступление чехословаков, трудно сказать. Вернее всего, что тайные военные организации или прекратили бы свое существование, или, подняв знамя восстания, были бы разгромлены»[3090].
«Даже в наилучших условиях, — подтверждал в своем отчете Деникину ген. В. Флуг, — офицерские организации в большинстве крупных центров не могли рассчитывать удержать захваченную власть долее 1–2 недель, после чего неминуемо должна была наступить реакция»[3091]. «В общем, к лету 1918 г., — констатировал Гинс, — Сибирь еще не была подготовлена к свержению большевиков… Виновниками преждевременного выступления против большевиков были чехи»[3092]. «Союзники» вызвали наше национальное движение «наружу преждевременно», — подтверждал ген. Сахаров, — до того, как белое «движение созреет»[3093]. Действительно «тайные офицерские организации» не были уверены в успешности мятежа, подтверждал Гайда, и просили отодвинуть его на какой-то срок[3094].
Однако Гайда ждать не мог, поскольку, как отмечает Голуб, у него был приказ из Версаля[3095]. Успех переворота полностью обеспечили штыки чехословаков, благодаря которым сибирская контрреволюция, по словам Гайды, «могла просто брать власть по мере того, как наше войско продвигалось вперед»[3096]. Председатель Сибирской областной думы И. Якушев, выступая сразу после свершения переворота, на открытии сессии думы, признавал: «Конечно, трудно сказать, как скоро этот переворот был бы реализован, если бы нам на помощь не пришли доблестные братья чехословаки…»[3097]. «Как думали тогда, — вспоминал Гинс, — это была счастливая звезда Сибири, и чехов встретили, как Богом посланных избавителей»[3098].
29 июня чехословаки свергли во Владивостоке советскую власть, в тот же день председатель подпольного (томского) Временного Сибирского областного совета П. Дербер и его министры, конспиративно перебравшиеся перед тем из Харбина, объявили себя «Временным правительством автономной Сибири». Мельгунов охарактеризовал его, как «опереточное правительство»[3099]. Однако крайне левый характер эсеровского (томского) правительства, в котором, по словам бывшего председателя Сибоблдумы эсера Якушева, «представительство буржуазии было вовсе исключено»[3100], привел к тому, что оно фактически просуществовало всего один день[3101].
И 30 июня в Омске был создан Совет министров нового Временного Сибирского правительства, под председательством эсера П. Вологодского. «Произошедшая в Омске смена власти, — по словам ген. Головина, — представляла собою мирно совершившийся переворот»[3102]. 4 июля новое Сибирское правительство приняло декларацию «О государственной самостоятельности Сибири». В числе первых актов Сибирское правительство приняло постановление об аннулировании всех декретов Советской власти. Национализированные предприятия, а на деревне все имения, возвращались их прежним владельцам[3103].
Формирование армии началось с призыва добровольцев, но, как и во всех других местах, эта инициатива потерпела провал. И уже в июле правительство было вынуждено объявить принудительную мобилизацию: «Все изъятия и льготы были отменены. Повинность была сделана действительно
«Временные правила о мерах по охране государственного порядка и общественного спокойствия», вошли в число первоочередных (15 июля) актов Сибирского правительства[3106]. В соответствии с ними были созданы министерство охраны государственного порядка — аналог ВЧК и так называемая «народная милиция». «Назначенный директором департамента милиции… В. Пепеляев начал привлекать в милицию преимущественно царских жандармов и полицейских. В несколько месяцев она настолько укрепилась, что представляла из себя достаточно стойкую силу. Но дух милиции оставался старый, — отмечал Гинс, — и сам Пепеляев впоследствии называл некоторых деятелей милиции бандитами»[3107].
1 августа были созданы особые прифронтовые суды, в составе одного председателя и двух членов (офицеров). Проведение следствия в них не предусматривалось, только короткое дознание. Приговор суда считался окончательным и вступал в силу через 24 часа. Правда, за это время разрешалось подать кассацию, но это не останавливало действие приговора[3108]. Особые суды, по словам Голуба, получили среди населения наименование «скорострельных»[3109].
О ситуации, сложившейся на денационализированных предприятиях, говорила декларация 2-го съезда профсоюзов Урала: «Под флагом… борьбы с большевизмом фактически происходит борьба с демократией, со всеми ее органами и главным образом с профсоюзными организациями трудящихся, стоящими на экономической платформе, причем деятельность их преследуется всеми мерами. Профсоюзы буржуазией и ее агентами не признаются, требования рабочих игнорируются, коллективные договоры упраздняются»[3110]. В обращении к Сибирскому правительству Центрального бюро профсоюзов Урала указывалось, что «Екатеринбург превратился в одну огромную тюрьму…»[3111].
Ответной реакций стали массовые рабочие выступления. Только в июле-августе произошло 16 забастовок[3112]. Авангардную роль в них играли шахтеры Кольчугинского, Анжеро-Судженского и Черемховского районов…[3113] Забастовки продолжались на протяжении почти всего 1918 г. Правительство объявляло забастовочные районы на военном положении и пускало в ход военно-полевые суды[3114]. Примером могла служить и Общесибирская железнодорожная забастовка, которая началась в середине октября 1918 г. во время наступления Красной Армии. Командование Сибирской армии потребовало: «Принять самые решительные меры к ликвидации забастовки, включительно до расстрела на месте агитаторов и лиц, активно мешающих возобновлению работ»[3115]. Для изоляции подозреваемых в нелояльности к новому режиму использовались лагеря, где содержались австрийские и немецкие военнопленные[3116].
«То, что творилось в Сибири со дня возникновения Сибирского правительства, составит самую мрачную страницу истории нашего освободительного движения, — приходил к выводу печатный орган Уфимского комитета меньшевиков газета «Голос рабочего», — По всей Сибири царствует неслыханный произвол. Поход против рабочего класса ведется неослабно, аресты социалистов продолжаются…, закрыты все социалистические газеты, отменены все элементарные демократические свободы. По селам и деревням Сибири разгуливают черные автомобили господ Анненковых и прочих бравых «воевод», нагайками насаждающих «народовластие»»[3117].
На деревне подавление крестьянских восстаний было отдано на откуп местным атаманам. Другого пути не было, поскольку власть Сибирского правительства оставалась условной даже в крупнейших городах. В совокупности с огромными сибирскими просторами этот факт не мог не породить местно-диктаторские — атаманские режимы. Не случайно история Сибири того времени породила галерею таких типов, как атаманы Анненков, Семенов, Калмыков, генералы Иванов-Ринов, Волков, Розанов, полковник Красильников и им подобные.
Механизм их возникновения, по словам Гинса, строился на том, что «бывшие руководители антибольшевистских офицерских организаций в главных городах Сибири как будто поделили ее между собой, учредив военные округа и став во главе этих округов. Они ввели территориальную систему, при которой каждый округ автономен, то есть он формирует у себя корпус войск из местных людей и на местные средства… Это и было нарождение «атаманщины», превращение государства в какое-то феодальное средневековое сожительство вассалов, мало считающихся с сюзереном»[3118]. Попытка подчинить эти формирования, например, создание в сентябре 1918 г. Приамурского корпуса под командованием атамана Семенова, потерпела полный провал.
Чтобы сохранить хоть какой-то контроль над ситуацией, Правительство было вынуждено пойти на легализацию деятельности атаманов: «генерал Розанов легализовал атаманское управление, назначив Семенова и Калмыкова уполномоченными по охране общественного порядка с правами генерал-губернаторов»[3119]. Сам Розанов был легализован КОМУЧем, став начальником штаба его армии, а затем — штаба Уфимской директории. Колчак легализует Розанова, назначив его генерал-губернатором Енисейской, а затем Приамурской губерний. Атаману Семову Колчак присвоит звание генерал-лейтенанта, утвердит в чине походного Атамана Дальневосточных Казачьих войск и назначит Командующим войсками Читинского ВО. В критический момент Колчак определит Семенова своим приемником.