Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 111)
Подобные опасения беспокоили и американского президента. По словам Хауза, «Вильсон боялся, очевидно, одного — как бы японские войска, раз уж они попали в Сибирь, не остались там; он опасался, что трудно будет убедить их уйти оттуда. Их (японские) военные руководители, вероятно, не придавали бы интервенции большого значения, если бы они не рассчитывали, что ее результатом будет контроль над Восточной Сибирью…»[2773]. Сам Хауз считал, что «если японцы вступят в русские пределы, не обещав уйти оттуда…, то Антанта, поддерживая японцев, поставила бы себя в такое же точно положение, как германцы, оккупировавшие сейчас западную часть России, хотя против этой германской оккупации гремят непримиримые возражения со стороны западных держав»[2774].
Планы интервенции снова повисли в воздухе, поскольку без Вашингтона, они не имели шансов на реальное воплощение: «Единственно, с чем все согласны, — пояснял Локкарту министр иностранных дел Британии Бальфур, — это то, что без активного участия Америки невозможно достичь сколько-нибудь впечатляющих успехов в Сибири»[2775]. Однако американцы не спешили принять решение. Интервенция в Россию, объяснял в начале марта, в письме к Бальфуру, позицию президента Э. Хауз, «может стать причиной серьезного понижения, если не потери нашей нравственной позиции в глазах наших народов и всего мира в целом…»[2776].
В. Вильсон все не мог принять однозначного решения. В письме Хаузу он говорил, что «доходит до изнеможения», раздумывая, что делать с Россией, и всякий раз, как обращается к этому вопросу, тот распадается на куски, «точно ртуть под моим прикосновением»[2777]. При этом президент последовательно выступал против интервенции даже при заявленных гарантиях: в его «второй ноте появились два новых тезиса — ожидаемое «горячее» российское возмущение интервенцией и «симпатии» Америки к российской революции, какой бы печальный и неудачный оборот она ни приняла. Нота заканчивалась заверениями «в самых теплых дружеских чувствах и доверии» США к Японии, при этом Вильсон с критики Японии «переключился на более высокие материи: на отрицание как таковой пользы интервенции»[2778].
«Президента особенно раздражала попытка союзных держав вмешаться во внутреннюю политику России. В феврале он не видел ничего «разумного или практичного» в планах Великобритании в Сибири. А когда автор статьи в нью-йоркской «Ивнинг Пост» допустил возможность американской интервенции, Вильсон заявил, что корреспондент «полностью искажает дух и принципы власти, если считает возможным ее участие во вмешательстве» в дела любой другой страны»[2779]. Миссия Бергсона, отправленного, по инициативе Клемансо, в Вашингтон для защиты перед Вильсоном идеи необходимости создания Восточного фронта, потерпела неудачу[2780].
Только «под непрерывным давлением со стороны французов и англичан», подчеркивал Хауз, Вильсон взял обратно свои возражения против японской интервенции[2781]. При этом Вильсон настаивал на крайне ограниченном контингенте японских и американских войск. Сам Хауз выступал против любой интервенции: «Я никогда не изменял своего мнения, что посылка японских войск в Сибирь была бы огромной политической ошибкой. Я не могу найти никакой военной выгоды, которая компенсировала бы причиняемый вред. Не говоря о враждебном чувстве, которое создалось бы в большевистском правительстве…»[2782].
Существовала и другая проблема, на которую обращал внимание госсекретарь США Лансинг: «Британское правительство настойчиво утверждает, что союзным державам в собственных интересах следует попросить Японию оккупировать Транссибирскую железную дорогу. С политической точки зрения я назвал бы это опасным; немцы могут воспользоваться этим для консолидации российского общественного мнения против союзников»[2783]. На эту опасность указывал и Бахметьев. По его мнению, интервенция «бросит русских в объятия германцев… Относительно этого у нас не было разногласий», — отмечал Хауз[2784]. Аналогичных взглядов придерживался и Черчилль: «если бы Япония выступила против России, то большевики, при поддержке русского народа, могли бы заключить прямой союз с Германией против союзников»[2785].
Бальфурам, клемансо, лансингам и черчиллям нужна была реальная третья сила, которая выступила бы альтернативой японцам и не компрометировала бы «союзников» в открытой интервенции против России, и такая сила скоро нашлась…
Представители США в регионе информировали Вашингтон об усилении немецкого влияния на Дальнем Востоке в результате формирования австро-немецкими военнопленными воинских частей и вследствие того, что сибирские большевики являются немецкими агентами[2786]. Это угрожало созданием некоего Сибирского фронта мировой войны и ставило под угрозу находившийся в России
Во время Первой мировой войны более 50 тыс. чехословацких солдат и офицеров оказалось в русском плену. Из них были сформированы самостоятельные чехословацкие части для использования на германо-австрийском фронте. После подписания Брестского мира 15 февраля, российское отделение Чехословацкого национального совета (ОЧНС) приняло решение передававшее корпус под юрисдикцию Франции,[2787] и потребовало от Советского правительства свободного пропуска к морским портам для эвакуации корпуса в Европу.
Советское правительство согласилось в середине марта и дало указание всем военным и железнодорожным органам «всемерно ускорять его движение»[2788]. Поскольку продвижение корпуса к портам осуществлялось через глубоко тыловые, практически безоружные районы России[2789], соглашение об эвакуации (подписанное 26 марта) предусматривало, что: «Чехословаки продвигаются не как боевая единица, а как группа свободных граждан, везущих с собой… для защиты от покушений со стороны контрреволюционеров (на 1000 человек 100 винтовок и 1 пулемет)»[2790].
Приказ о разоружении, по словам члена Чехословацкого национального совета Ф. Штейдлера, вызвал крайнее возмущение в чешских эшелонах. В то же время лидер чехословаков Т. Масарик, в своих воспоминаниях (равно и в сообщении американскому посланнику), считал разоружение вполне естественным процессом[2791]. Аналогичное мнение отстаивал и французский комиссар при ОЧНС, писавший в «Чехословацком Дневнике» (официозная газета при армии): «Оружие, которое вы имеете, было вам дано Россией, когда вы вступили в ряды ее армии. Эта армия теперь мобилизована. При самых выгодных условиях вы бы сдавали оружие во Владивостоке, но не забывайте, что Франция вооружит вас с головы до ног, как только вы придете на французскую территорию»[2792]. Большевицкий главковерх Муравьев обеспечил чехам «вооруженный нейтралитет» и отъезд из России во Францию. «Таким образом, — заключает Масарик, — большевицкая революция нам не повредила»[2793].
Против подобной эвакуации чехословаков выступил германский посол В. Мирбах. «Нам было заявлено, — сообщал нарком иностранных дел Г. Чичерин, — что выезд чехов из России с оружием в руках будет рассматриваться как нарушение нами (Брестского) договора. Это естественно и законно. Но Мирбах потребовал и другое, а именно, что их массовый выезд без оружия также недопустим. На наше указание, что по статье 17 дополнительного договора военнопленные могут свободно выезжать в другие страны, граф Мирбах ответил, что это относится к индивидуальным отъездам и что поэтому чехословаки могут уезжать по несколько человек сразу, но не коллективно целыми отрядами, хотя бы и без оружия»[2794].
Требования Мирбаха наложились на участившиеся инциденты между местными Советами и чехословаками на почве утайки оружия. Основную часть оружия корпус в нарушение соглашения от 26 марта 1918 г. так и не сдал[2795]. Как следствие Советское правительство было вынуждено скорректировать условия дальнейшей эвакуации корпуса. В телеграмме от 9 апреля Совета народных комиссаров Красноярскому Совету, говорилось: теперь «необходимо полное разоружение и отпуск их на восток только маленькими частями и с перерывами, но ни в коем случае не вместе»[2796]. Обеспечение безопасности проезда легионеров целиком брала на себя советская сторона. Умеренно левое крыло в ОЧНС с пониманием отнеслось к решению советской стороны. Комиссар корпуса Макса честно признавал: «Оружие было и остается для нас единственной помехой и притом ненужной, ибо нигде не грозит опасность»[2797].
Эвакуация чехословацкого корпуса продолжилась. Группа членов ОЧНС в начале мая сообщала: «В обеспечении нам очень содействуют…, на крупных станциях действуют базы снабжения, которые взяли на себя обязанность обеспечивать каждый наш поезд хлебом на один день…, существенно сэкономив свои собственные запасы. На трассе всюду образцовый порядок, и это внушает нам уверенность, что достигнем Владивостока без препятствий…»[2798].
Однако транзит был прерван неожиданным инцидентом. В описании английского историка он выглядел следующим образом: «14 мая…, на территории Западной Сибири, в Челябинске, произошла стычка между следующими на восток чехами и группой венгерских военнопленных, которые возвращались на запад, чтобы присоединиться к армии Габсбургов. Почвой для столкновения стал патриотизм: для чехов он означал независимость Чехословакии, для венгров — их привилегированное место в империи Габсбургов. В стычке один из чехов был ранен. Над напавшим на него венгром был учинен самосуд. Когда местные большевики вмешались, чтобы восстановить порядок, чехи схватились за оружие, чтобы утвердить свое право пользования Транссибирской железной дорогой для собственных исключительных целей…»[2799]. Именно «