Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 110)
«Я, как сейчас, вижу бледные лица и грустные глаза членов депутации архангельских граждан, явившихся в конце июля 1919 г. ко мне в Военное министерство просить о дальнейшей защите со стороны англичан, — вспоминал военный министр Великобритании Черчилль, — Мне пришлось дать всем этим жалким лавочникам, которым предстояло вскоре очутиться перед лицом смерти от расстрела большевиков, отрицательный ответ. Ответственность за их судьбу падает на те могущественные и великие нации, которые в ореоле победы оставили свою задачу незаконченной»[2747].
Министр иностранных дел Великобритании Бальфур в свою очередь признавал опрометчивыми обязательства, «взятые на себя российскими друзьями союзников. Было бы прискорбно, если бы небольшевистские, умеренные силы в России почувствовали себя не только брошенными, но и пострадавшими от рук союзников»[2748]. Действительно на самом деле наиболее пострадавшим оказалось именно небольшевистское гражданское население. Интервенты полностью разорили и радикализовали край, а потом бросили его, вместе с населением, на произвол судьбы…
Именно интервенты, развязавшие гражданскую войну на Севере России, были той силой, которая обрекла сотни тысяч людей на вымирание и нищету. Этот факт накануне своего падения констатировало правительство Северной области в своем письме к Черчиллю, в котором подчеркивалось, что борьба на Севере «с большевиками была начата по инициативе союзников»[2749]. «Изучение истории антибольшевистской борьбы на Севере России, — подтверждает один из ведущих исследователей интервенции на Севере В. Голдин, — убеждает в том, что без вооруженного вмешательства извне она вряд ли вылилась бы здесь в форму гражданской войны»[2750].
Чехословацкий корпус
Нашим выступлением мы способствовали созданию настоящего положения России…, следовательно, мы несем известную ответственность перед всемирной историей…
Встретим Германию в Сибири
Сегодня в Сенате прозвучали настоятельные требования, чтобы Соединенные Штаты перенесли войну против Германии на Восток, направив американские войска в Сибирь… Германия может продвинуться через Сибирь и вторгнуться в Соединенные Штаты и Канаду через Аляску.
На Дальнем Востоке, под предлогом защиты японских подданных, 4 апреля 1918 г. японским адм. Като высадил десант во Владивостоке[2753]. Страны Антанты объявили этот акт простой полицейской предосторожностью, приписав его инициативе японского адмирала[2754]. Однако сама идея десанта появилась еще 30 января 1918 г., когда министр иностранных дел Великобритании лорд Бальфур призвал послать Японии предложение на оккупацию Сибирской железной дороги[2755]. Идея была поддержана маршалом Франции Ф. Фошем, который 26 февраля в интервью американской прессе заявил, что «Япония должна встретить Германию в Сибири»[2756].
«Газеты лондонские и парижские начинают усиленно комментировать возможность со стороны Японии предпринять «действенные» шаги: «В парижских политических кругах, — передает корреспондент «Дэйли Мэйл», — все взгляды обращены на Японию». Агентство «Рейтер» официозно сообщает, что «занятие Германией Петрограда… может означать, что в ближайшие пять-шесть недель Германия захватит богатые области Сибири и Сибирскую железную дорогу». В это время… и было сделано Японией предложение союзникам о совместном выступлении — фактически это обозначало самостоятельное выступление Японии по «мандату» союзников. Однако этому решительно воспротивился Вашингтон»[2757].
Перед европейскими «союзниками» вновь возникла та же, что и на Севере, необходимость «приглашения» к интервенции от русского народа. В качестве его представителя англичанами был выбран атаман Г. Семенов: «В начале февраля 1918 г. министр иностранных дел Бальфур предложил американскому правительству… «поставить на Семенова», поскольку невероятно важно поддержать любое истинно русское движение в Сибири», — однако, отмечает П. Флеминг, — Вряд ли слова «истинно русское движение» можно было отнести к… ватаге бывших китайских бандитов, монгольских угонщиков скота, японских наемников, сербских военнопленных и казаков-авантюристов. Вашингтон отверг британскую идею из принципиальных соображений»[2758].
Отряд атамана Семенова к 9 января 1918 г. насчитывал: «51 офицера, 3 чиновника, 300 баргут, 80 монгол и 125 казаков, солдат и добровольцев…», позже к ним прибавилось 300 сербов; 600 японцев; немецкие и турецкие военнопленные, из которых была даже сформирована специальная военно-полицейская команда; китайская пехота; рабочая рота корейцев[2759].
Тем не менее, уже в первые дни февраля Семенов получил 10 тыс. фунтов стерлингов и обещание получать такую же сумму ежемесячно без всяких условий… Выплаты осуществлялись через британское консульство в Харбине. Французы… так же начали субсидировать Семенова, а японцы кроме денег — «предоставили оружие, боеприпасы и «добровольцев»»[2760]. Альтернативой Семенову, японцы выдвинули ген. Д. Хорвата, управлявшего КВЖД, предложив ему в декабре 1917 г. принять на себя всю полноту власти (объявить себя Президентом Дальневосточной Республики), обещая помощь оружием и деньгами[2761]. В результате этой деятельности в феврале 1918 г. в Харбине был образован «Русский дальневосточный комитет», «который призывал к немедленной интервенции союзников в Сибири…»[2762].
Официальной целью японской интервенции было объявлено создание нового Восточного фронта Первой мировой войны, на который немцы должны будут перебросить свои армии с Западного фронта. Бредовость плана создания нового фронта, за десять тысяч километров от Европы была очевидна для всех, как и понятны откровенно империалистические планы Японии. Ближайшие немецкие войска находились в 11 300 км от единственного тихоокеанского порта России — Владивостока, связанного с европейской Россией единственной полностью изношенной за время войны Транссибирской магистралью. Для прохода по ней только одной пары поездов требовалось до 120 паровозов. Подобная география полностью исключала возможность перебросить и содержать в европейской России, что-либо более или менее значительное.
Этот факт подтверждал в июне и японский Генштаб, который рассчитал, что понадобится 3 года, что бы переправить адекватный военный контингент хотя бы до Челябинска, от которого до самых глубоко продвинувшихся в Россию немецких передовых отрядов в 1918 г. оставалось еще около 1600 км.[2763] Эти выводы подтверждал и начальник британского Генерального штаба Г. Уилсон, который прямо указывал, что: «с военной точки зрения японская армия не могла вторгнуться в Сибирь слишком быстро и… слишком далеко…»[2764].
Вл. кн. Николай Михайлович рассматривал «японскую интервенцию как утопию, потому что… они не смогут продвинуться по территории Сибири настолько, чтобы стать опасными для немцев»[2765]. По словам британского историка П. Флеминга: «Это прекрасно понимали и американцы, чье здравомыслие не затуманились отчаянием. Остается загадкой, как французское и английское правительства и их военные советники сохраняли веру в столь нереальный проект»[2766]. «Планы сосредоточения в Сибири эффективных экспедиционных сил, способных восстановить военное равновесие в Европе, нуждались в чем-то вроде чуда, — подтверждал советник американского президента Э. Хауз, — чтобы привести к успеху»[2767].
«Японцы в этой операции, — приходил к выводу французский дипломат Л. Робиен, — думают лишь о своих частных интересах»[2768]. «Хотя японцы охотно оккупировали бы восточную Сибирь, «я, — подтверждал эти подозрения министр иностранных дел Британии А. Бальфур, — крайне сомневаюсь, что они согласятся продвинуться вплоть до Уральских гор, или позволят представителям четырех великих союзников контролировать свои действия». Для реализации этого плана требовались крупные военные силы. Кроме того, его осуществление привело бы к резкому снижению рентабельности японского флота. Это дорого обошлось бы, повлекло за собой серьезный военный риск и не принесло бы славы. Более того, реализация этого плана могла привести к открытой войне с большевиками, и даже бросить Россию в объятия Германии»[2769].
«Не требует большого воображения увидеть, — предупреждал в те дни американский политолог Д. Спарго, — что, в случае овладения Германией контролем над экономической жизнью России в Европе, а возможно, и в Западной Сибири, в то время как Япония овладеет контролем над остальной Сибирью, результатом будет возникновение угрозы всем демократически управляемым нациям мира. Сомкнув руки над распростертой в прострации Россией, две великие милитаристские державы овладеют контролем над ресурсами и судьбой около семисот миллионов людей. Конечно, союз Германии и Японии с Россией, управляемой реакционной монархией, будет еще более огромным и опасным; но если даже Россия не станет более управляемой реакционными монархистами и сохранит либеральное правительство, в ее экономической жизни на западе будет доминировать Германия, а на востоке — Япония… Возникнут две великие лиги наций — лига демократических стран против более сильной лиги более агрессивных милитаристских наций»[2770].
Дипломат Временного правительства Б. Бахметьев, которого США все еще признавали российским послом, указывал на то, что японцы стремились высадиться во Владивостоке под любым предлогом. Бахметьев опасался, что они оттуда уже никогда не уйдут…[2771] Французский коллега Бахметьева, бывший посол В. Маклаков утверждал, что угроза со стороны вооруженных сил союзных держав, особенно Японии, российским территориям будет иметь катастрофические последствия для России и для союзников[2772].