Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 108)
Но главной причиной краха армии, по мнению генерал-губернатора Северной области Миллера, стал
«Доминирующим настроением большинства крестьян была пассивность…, — подтверждал Б. Соколов, — многие думали, что и вообще северному крестьянину большевизм относительно чужд. И только поскольку он устал от войны и думал, что «мир даст большевик» — он и сочувствовал неизбежному концу Северной Области»[2698]. «Весь 1919 год настроение рабочих было пассивно-оппозиционно…, — отмечал Соколов, — С рабочими Архангельска повторилась та же история, что происходила по неизменному трафарету на всех «белых» окраинах. Сначала рабочие приветствовали новую власть, потом постепенно росло у них оппозиционное настроение, и в конце концов они желали уже одного: прихода большевиков»[2699].
«Для большинства фронтовиков от этого еще мучительнее становился вопрос: «Да для чего же мы защищаем Область, проливаем кровь, мы — чужаки, когда местные жители — в лучшем случае — пассивно-доброжелательны»»[2700]. Дальнейшая мысль эсера Соколова почти дословно совпадала с утверждением ген. Миллера: «Апатия сельского населения, утомленного войной, ни результатов, ни цели которой оно не видело, себялюбивое безразличие городского населения, преимущественно старавшегося как-нибудь уклониться от военной службы на фронте, одним словом, общее нежелание продолжать вооруженную борьбу, приводили к курьезной картине, будто бы единственно желающими воевать с большевиками являются приехавшие откуда-то генералы и офицеры»[2701]. Неслучайно ген. Клюев, после осмотра войск Двинского фронта, приходил к выводу: «с таким составом продолжать борьбу было бы безумием»[2702].
Чем же тогда была эта интервенция? Конечно, каждая из противоборствующих сторон дала ей свою, вполне объяснимую оценку, но не меньший, если не больший интерес представляет взгляд на интервенцию с непредвзятой стороны. Его пожалуй наиболее точно отразил в своих воспоминаниях американский генерал У. Ричардсон:
«Британский генерал Финлейсон, начальник двинского отряда, говорил нам: «Не должно быть никаких колебаний в нашем стремлении смыть клеймо большевизма с России и цивилизации». Действительно ли это было нашей целью в те зловещие зимние ночи, когда мы расстреливали русских крестьян и сжигали русские дома? Единственное клеймо, существовавшее в действительности, это было клеймо позора, которое мы, уходя, оставляли после себя. Но еще более глубокое, четкое, жгучее клеймо позора остается на лицах тех людей, которые, сидя в мягких креслах, чертили планы вооруженных союзов и будущих международных столкновений и беззаботным жестом посылали других людей в отдаленнейшие места земного шара, где они испытывали лишения и страдания, где угасали все надежды и леденело сердце…»[2703]
«В течение зимы 1919 г. американские солдаты…, убивали русских и уничтожались русскими, несмотря на то, что конгресс Соединенных Штатов никогда не объявлял войны России. Мы, — вспоминал У. Ричардсон, — вели войну с Германией, но ни одного германского пленного не было захвачено за все это время постыдной войны на севере России… В течение всей кампании не было обнаружено никаких признаков сотрудничества между большевиками и центральными державами»[2704].
Одна из причин интервенции, приходил к выводу Ричардсон, кроется в «громадным англосаксонском высокомерии…, по отношению к столь ничтожному народу, как эти славяне, которые должны быть приведены к покорности решительно и быстро»[2705]. Неслучайным является тот факт, отмечал американский генерал, что русские «англичанам просто не доверяли, не доверяли инстинктивно и будущее показало, насколько верно было это «верхнее чутье» у всех русских… За немногими исключениями… английская политика в крае была политикой колониальной, т. е. той, которую они применяют в отношении цветных народов»[2706].
«Роулинсон, — подтверждал ген. Марушевский, — принял нас как какой-нибудь вице-король принял бы негритянскую депутацию»[2707]. Чины английского командования, подтверждал член правительства Игнатьев, держали себя «крайне нагло, точно среди туземцев завоеванной колонии»[2708]. «Генерал Пуль ведет откровенно реакционную политику и смотрит на русских, — подтверждал член Мурманского Совета Г. Веселаго, — как смотрели англичане прежде на кафров»[2709]. «Английский генерал, — подтверждал британский консул в Архангельске Д. Янг, — обращался с русскими людьми в их собственной стране с деспотизмом, присущим разве что царю, и вел себя так же позорно, как те русские старорежимные генералы, которых англичане, проживающие в России, высокомерно критиковали»[2710].
«Мир никогда не был заключен с Россией, — заключал Ричардсон, — и никогда не могло быть мира в сердцах русского населения на Ваге и Двине, которое видело свое жалкое имущество конфискованным в связи с «дружественной интервенцией», свои домики в пламени и себя самого изгнанным из жилищ, чтобы искать приюта в бесконечных снежных просторах. Дружественная интервенция? Слишком очевидна была ее цель там, на месте, в Архангельске, в то время как государственные люди, заседавшие в Париже, тщетно пытались найти достойные объяснения этой постыдной войне. По их словам, военная необходимость требовала того, чтобы далекие мирные хижины на Двине были разрушены. А солдаты, не будучи от природы столь жестокими людьми, должны были следовать этому призыву — разрушать. Бежали женщины, как испуганное стадо овец…, заливаясь слезами отчаяния. А дети в это время жалобно кричали, являясь свидетелями таких ужасов, которые их детское сердце не могло перенести. Мужчины крестьяне взирали на все это с бессильным отчаянием в глазах. Зачем же мы пришли, зачем мы оставались, вторгнувшись в пределы России и разрушая русские жилища?»[2711]
Агония
Попытка поднять русских в Северной России по нашему призыву потерпела полный провал.
Агония интервенции на Севере наступила с заключением на Западе перемирия с Германией. В начале 1919 г. ген. Айронсайд дал интервью Парижской газете «Information», в котором подчеркивал, что «союзные войска прибыли на Север России… тогда, когда общеевропейская война еще продолжалась и союзники боялись взятия немцами Петрограда. Таким образом, первоначальная цель (интервенции) — создание противогерманского фронта и охрана Архангельского и Мурманского портов. После, перемирия с германцами встал вопрос о нашем уходе из Северной Области, но по просьбе правительства Северной Области… союзные войска остались, чтобы помочь русским сформировать свою армию, а отнюдь не для того, чтобы развивать военные операции и вмешиваться в русские дела. Однако приходится констатировать печальный факт. Скоро год, как союзники здесь, а русской армии как боевой единицы еще не существует. Те несколько полков, что сформированы при нашей помощи, решительно никуда не годятся. Офицеры держат себя недостаточно корректно, а солдаты-большевики устраивают бунты. Недавно были восстания и заговоры… чуть ли не во всех, имеющихся налицо полках. Главный Русский Штаб сорганизовался плохо и не пользуется авторитетом у своих войск. Создается безнадежное положение… Мое мнение — надо ликвидировать Северный фронт. Он совершенно и никому не нужен. До недавнего времени я был горячим сторонником того, чтобы сохранять Северную Область, чтобы продолжать помогать здешним русским бороться с большевиками. И всеми силами я защищал эту позицию перед Foreign Office. Но теперь я больше не могу этого делать. Эти бунты в полках, а особенно настроение населения г. Архангельска и деревень, убедили меня, что большинство сочувствует большевикам. Так к чему же тратить такую уйму денег, да к тому же совершенно без пользы? Для меня ясно, что русские не хотят воевать с большевиками. Да и правительство Королевства считает, по-видимому, нужным ликвидировать Северный фронт, чтобы успокоить общественное мнение Англии»[2713].
Ген. Ричардсон указывал и на другие причины эвакуации союзников: «Британцы в Монсе, французы в Вердене, американцы в Шато-Тьери знали или по крайней мере предполагали, что знают, за что они сражаются. В России ни один солдат союзных войск не знал этого. Правда, штаб, заботясь о боевом духе войск, выпускал время от времени листовки с разъяснением целей экспедиции, но они нервировали солдат гораздо больше, чем приходившее на смену длительное молчание. В то же самое время к американским солдатам доходили из дома газеты, в которых приводились речи, превозносившие большевизм как героическое движение на пользу всего человечества. Единственное, что поддерживало моральную устойчивость американских солдат, — это товарищеская спайка, сознание, что все они в одинаковой степени приняли участие в лотерее смерти, ставкой в которой является жизнь каждого из них»[2714].
К подобным выводам приходил и командовавший войсками Северной области ген. Марушевский: «долгожданное перемирие на европейском фронте не послужит успеху дела Северной области. Измученные войной войска, заброшенные на далекую, чуждую им русскую окраину, не связанные военными обстоятельствами, будут тяготиться их ссылкой. А без этих войск никакая работа долго еще не будет возможна»[2715]. «Все эти соображения уже тогда заставили меня прийти к заключению, — вспоминал Марушевский, — что если союзные войска будут отозваны, то наша молодая армия, лишенная к тому же и материальной поддержки, в виде иностранного пайка, муки и т. д., не устоит»[2716]. К подобным выводам, по словам плк. Н. Зеленова, пришли все начальники частей, которые заявили, что «с уходом союзников борьба на Севере становится бессмысленной и обречена на неудачу»[2717].