Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 101)
Военный штаб «Союза возрождения России», подтверждал ген. Верховский, «получал денежные средства от союзных миссий»[2514]. По словам другого деятеля «Союза возрождения…» народного социалиста В. Игнатьева, источник средств организации «был исключительно союзнический»[2515].
Помимо тайной финансовой поддержки, американский посол выступал и с открытыми воззваниями, так 4 июля Фрэнсис использовал дипломатический прием, который он устроил в Вологде, «как удобный случай для обращения к русскому народу, которое было опубликовано в вологодской газете «Листок». Я заказал 50 тысяч копий, отпечатанных по-русски в виде листовок для широкого распространения»[2517]. Это был уже не первый пропагандистский опыт американского посла. Еще 2 мая в своем сообщении в Госдеп Фрэнсис указывал, что он «выпустил несколько заявлений и деклараций, пытаясь поднять русский народ на борьбу с Германией, но их тираж был весьма ограничен»[2518].
К активным действиям послы перешли с началом интервенции — летом 1918 г. При этом они парадоксальным образом попытались опереться на противников большевиков слева — эсеров. Английский посол Бьюкенен еще до Октября 1917 г. замечал: «Мы пришли в этой стране к любопытному положению, когда мы приветствуем назначение террориста, бывшего одним из главных организаторов убийства великого князя Сергея Александровича и Плеве, в надежде, что его энергия и сила воли могут еще спасти армию. Савинков представляет собою пылкого поборника решительных мер, как для восстановления дисциплины, так и для подавления анархии…»[2519].
Основная ставка была сделана на левых эсеров, вошедших в большевистское правительство, но стремившихся захватить власть в свои руки. Идеологически левые эсеры оставались крестьянской партией, непримиримо противопоставлявшей себя марксистам большевикам. Формальные противоречия между ними сводились к тому, что эсеры выступали: против политики комбедов и реквизиции хлеба; против мира с немцами, провозглашая борьбу за мировую революцию; против демократического централизма, за парламентскую демократию.
После заключения Брестского мира левые эсеры ушли почти из всех наркоматов, кроме ВЧК. 6 июля 1918 г. они использовали аппарат Чрезвычайной комиссии для организации убийства немецкого посла Мирбаха[2520]. 29 июля в Киеве эсеры застрелили германского фельдмаршала Эйхгорна. Убийство посла преследовало две цели: спровоцировать продолжение войны с Германией и стать сигналом к началу эсеровских мятежей в Центральной России.
6 июля, под руководством Савинкова, началось восстание объединенных оппозиционных сил в Ярославле, которое вовсе не было жестом отчаяния или авантюрой. Еще за месяц до начала восстания — 26 мая Локкарт сообщал в Форин Оффис: «контрреволюционные планы Савинкова всецело рассчитаны на осуществление интервенции. Французская миссия полностью поддерживает эти планы и заверяет (Савинкова) в том, что решение об интервенции полностью принято. Савинков предлагает убить всех большевистских лидеров в тот момент, когда высадятся союзники, и сформировать правительство, которое в действительности будет военной диктатурой»[2521].
Источником средств для подготовки восстания, по его собственному признанию, стал представитель британской разведки кпт. Дж. Хилл: «Требовалось оружие, деньги, фальшивые пропуска и главное мое непосредственное руководство. Всем этим я обеспечивал организацию»[2522].
Выступление в Ярославле произошло в полном соответствии с планами французской миссии. Бывший сотрудник французского генерального консульства Р. Маршан в 1922 г. на процессе правых эсеров вообще утверждал, что «Савинков по приказу французского посла поднял ярославское восстание»[2524]. Восстание было рассчитано на поддержку союзников, высадка которых должна была произойти в Архангельске. Я получил известие от французского посла Нуланса, подтверждал Савинков, в котором «категорически» подтверждалось, что «десант высадится между 5–10 июля», и в котором указывалось на необходимость начать в то время восстание на Верхней Волге[2525]. Однако французы не сдержали своих слов и «мы, — отмечал Савинков, — остались висеть в воздухе в Ярославле. Восстание утратило смысл. Мы оказались в положении людей, обманутых иностранцами»[2526].
Ленин имел все основания характеризовать события в Ярославле как заговор послов. Действительно, отмечает историк Голдин, «история дипломатии цивилизованных народов не знала примеров», подобных поведению «послов» Антанты в России 1918 года. Еще в апреле 1918 г. были раскрыты связи «между сибирскими контрреволюционерами и некоторыми консулами из числа союзников. Народный комиссариат опубликовал эти сведения и предъявил союзникам ноту с требованием отозвать консулов, имевших отношение к этому делу…»[2527]. Позже последует арест Локкарта за финансирование подпольного «Всероссийского национального центра» и «Союза возрождения России»[2528].
Процесс по делу «заговора послов» открыл и другие, не менее грандиозные планы дипломатических представителей демократических стран. По словам французского журналиста Маршала в августе 1918 г. на «закрытом собрании, имевшем место в генеральном консульстве Соединенных штатов…, я узнал, что один английский агент подготовлял разрушение железнодорожного моста через реку Волхов, недалеко от Званки. Достаточно бросить взор на географическую карту, что бы убедиться, что разрушение этого моста равносильно обречению на полный голод Петрограда, в таком случае город фактически оказался бы отрезанным от всяких сообщений с востоком, откуда приходит весь хлеб, и без того крайне недостаточный для существования…, один французский агент присовокупил, что им уже сделаны попытки взорвать Череповецкий мост… затем речь шла о разрушении рельсов на разных линиях… подобные инициативы могут иметь единственный гибельный результат: бросить Россию во все более кровавую политическую и бесконечную борьбу, обрекая ее на нечеловеческие страдания от голода…»[2529].
Несмотря на всю подрывную деятельность послов и начавшуюся интервенцию, основную угрозу существованию большевиков, в первой половине 1918 года, представляли не «союзники», а немцы.
Миллионная германская армия стояла на пороге Петрограда и контролировала всю ситуацию на Восточном фронте, и она не торопилась, считая, что время работает на нее. Мирбах 25 июня сообщал министру иностранных дел «мы, безусловно, стоим у постели безнадежно больного человека. Большевизм скоро падет… В час падения большевиков германские войска должны быть готовы захватить обе столицы и приступить к формированию новой власти. Альтернативой могли бы быть монархисты, но они потеряли ориентацию и заботятся лишь о возвращении своих привилегий. Ядром будущего (прогерманского) правительства должны стать умеренные октябристы и кадеты с привлечением видных фигур из бизнеса и финансов»[2530].
«Любое крупное наше выступление…, — продолжал Мирбах, — сразу же автоматически приведет к падению большевизма, и так же автоматически заранее подготовленные нами и всецело преданные нам новые органы управления займут освободившиеся места». Для этого Мирбах установил тесный контакт с «Правым центром»[2531]. Используя «Правый центр», писал Мирбах, «мы прежде всего сумеем использовать большой процент влиятельных представителей промышленных и финансово-банковских кругов, для наших безбрежных экономических интересов»[2532].
Надежды немцев на либеральную общественность и буржуазию кажутся невероятным абсурдом. Ведь всего несколько месяцев и даже дней назад они призывали к «войне до победного конца», с трибуны Государственной Думы обвиняя царских министров в измене и в сговоре с врагом, а затем большевиков в сотрудничестве с немцами и прокляли их за Брестский мир с немцами… Но в своих докладах в Лондон Локкарт бесстрастно подтверждал: прихода немецких частей больше всего ждут в России, оппозиционные по отношению к большевикам силы[2533].
«Можно без малейшего преувеличения сказать, — подтверждал писатель И. Наживин, — что в то время по своим ориентациям общество наше разделялось так: 10 % полагалось на англичан (французов ненавидели все…), 5 % русской ориентации (то есть, своими силами) и 85 % на германцев»[2534]. Не случайно Локкарт в начале лета 1918 г. мотивировал перед Лондоном, свое предложение о немедленном начале интервенции тем, что «Если же мы не выступим немедленно, они (антибольшевистские силы) неизбежно обратятся к Германии»[2535].
Надежды российской правой и либеральной общественности наглядно передавал один из ее наиболее ярких представителей Бунин: «В газетах — о начавшемся наступлении немцев. Все говорят: «Ах, если бы!»… все в один голос: немцы, слава Богу, продвигаются, взяли Смоленск и Бологое… Слухи о каких-то польских легионах, которые тоже будто бы идут спасать нас…» и т. п.[2536] Зимой 18-го года, отмечал Бунин, сотни тысяч «возложили все свои упования на спасение (только уже не русской свободы) именно через немцев. Вся Москва бредила их приходом»[2537].