Василий Берг – Гагарин (страница 35)

Сам Мишин в своих воспоминаниях винит в неудачах командно-бюрократический стиль руководства космической отраслью и недостаточное финансирование. «Процветал такой принцип руководства, как “давай, давай, а потом разберемся”, – пишет Мишин. – Совещаний и обсуждений вопросов, связанных с осуществлением лунной экспедиции, на разных уровнях было много, но они, как правило, не давали должного эффекта. Директивные сроки выполнения работ по этим программам устанавливались волюнтаристски, без должных научно-технических обоснований и обеспечения финансирования, выделяемых производственных мощностей и ресурсов. Практика назначения для оценки проектов экспертных комиссий, не отвечающих за дальнейший успешный ход их разработки, себя не оправдала. Эти экспертные комиссии делали оценку проектов не по существу, а в соответствии с указаниями вышестоящих руководителей».

После катастрофы «Союза-1» наступил полуторагодовой перерыв в пилотируемых полетах. Конструкция корабля подверглась существенной доработке, а испытания проходили в беспилотном режиме. Пилотируемые возобновились с 26 октября 1968 года, когда на «Союзе-3» в космос полетел Георгий Береговой, но Юрий Гагарин до этого радостного события не дожил… А если бы дожил, то мог бы полететь вместо Берегового. С технической точки зрения полет «Союза-3» оказался безупречным, но на сей раз подвел человеческий фактор – вспомним рассказ Константина Феоктистова о том, как Береговой не смог осуществить стыковку с находившемся на орбите беспилотным кораблем «Союз-2».

28 апреля 1967 года на совещании в конструкторском бюро разбирали действия Владимира Комарова. «Действия Володи были не просто грамотными, – сказал Гагарин. – Они были мужественными и героическими. Вот почему я приветствую Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Володе звания дважды Героя».

На следующий день генерал Каманин сообщил Гагарину, что он выводится из группы космонавтов, готовящихся по программе «Союз» и пока не будет участвовать ни в одной из космических программ. Первым делом нужно закончить учебу в академии, тем более, что в верхах обсуждался вопрос о присвоении полковнику Гагарину звания генерал-майора, которого Юрий Алексеевич так и не получил. Допуск к полетам на самолетах был обещан Гагарину только по окончании академии. Такое решение было обоснованным – завершение учебы отнимало много времени, работе тоже нужно было отдавать должное, а восстанавливать летные навыки урывками невозможно, особенно после столь длительного перерыва. Кстати говоря, если бы Гагарин не стал летать совсем, его в этом никто не упрекнул бы – никто, кроме него самого. Руководству было даже спокойнее держать Гагарина «на земле», чтобы лишний раз не рисковать жизнью Первого космонавта. Но Гагарин хотел летать во что бы то ни стало. Примечательно, что обсуждая с Василием Мишиным в мае 1967 года кандидатов на следующий пилотируемый полет на «Союзе», генерал Каманин предложил Николаева, Берегового, Волынова и Шаталова. Неизвестно, был ли «отодвинут» Гагарин по инициативе Каманина или же решение принималось в верхах, но пока что Юрий Алексеевич мог больше времени уделять учебе.

Проволочку с присвоением Гагарину генеральского звания некоторые «знатоки» (кавычки здесь более чем к месту) связывают с «Запиской», которой была посвящена предыдущая глава – мол, Леониду Брежневу не понравилось, что космонавты осмелились обращаться к нему, а руководители космической отрасли восприняли критику в штыки. Некоторые чересчур пылкие умы даже пытаются связать «Записку» с гибелью Гагарина – мол, авиакатастрофа была не случайной. По этому поводу можно сказать только одно. Если бы «Записка» вызвала недовольство в верхах, то все ее авторы лишились бы своих должностей и отправились дослуживать положенное в такие места, куда и легендарный Макар своих телят не гонял. Но этого, как мы знаем, не произошло. Так о чем, вообще, может идти речь?

Что же касается проволочки с присвоением очередного звания, то, скорее всего, она была вызвана натянутыми отношениями Юрия Гагарина с начальником Центра подготовки космонавтов генерал-майором Николаем Федоровичем Кузнецовым, боевым асом, принимавшем участие в трех войнах – советско-финской, Великой Отечественной и Корейской. Может показаться удивительным, что наш дисциплинированный герой конфликтовал со своим непосредственным начальником, но конфликт носил не личный, а рабочий характер. Точнее, он начался с рабочих разногласий, а затем уже, как это всегда бывает, перешел в личную плоскость. «Мы разобрали его [Гагарина] взаимоотношения с генералом Кузнецовым – за последние два-три месяца они заметно испортились, – пишет в дневнике генерал Каманин. – В этом виноваты оба. Гагарин считает, что Кузнецов занимается мелочной опекой космонавтов и недостаточно работает над более важными вопросами изучения космической техники, создания учебно-тренировочной базы в Центре и укрепления взаимоотношений с научными и промышленными организациями. По мнению Гагарина, Кузнецов излишне много тратит времени на личные полеты и многовато уделяет внимания личным делам. Я согласился с тем, что у начальника ЦПК есть некоторые недостатки в работе, и обещал Гагарину оказать соответствующее давление на Кузнецова. Одновременно я указал Гагарину и на существенные упущения в его работе на должности заместителя начальника Центра: нарушение режима, обсуждение распоряжений Кузнецова, недостаточная активность в поддержке его усилий по наведению порядка, случаи подрыва авторитета Кузнецова (с легкой руки Гагарина, космонавты прозвали его “нашей теткой”). Гагарин признал свои ошибки и обещал сделать все от него зависящее для улучшения отношений с генералом Кузнецовым. Я сказал Гагарину, что мы в ближайшие дни будем представлять его к званию генерала, что он вполне достоин этого звания, а недостатки, которые мы с ним только что разобрали, он сможет легко устранить». В военной среде конфликт между начальником и подчиненным в 999 случаях из 1000 оборачивается против подчиненного – из-за разногласий с генералом Кузнецовым Гагарину вполне могли придержать генеральское звание, так сказать – «в воспитательных целях».

Кстати, немного позже Каманин написал о Кузнецове следующее: «Больше часа беседовал с полковником Крышкевичем Иваном Макаровичем начальником политотдела ЦПК. Крышкевич высказал много недовольства по адресу начальника ЦПК генерала Н.Ф. Кузнецова и привел десятки фактов, характеризующих его как мелкого стяжателя, забывающего, где свой, а где государственный карман, и ставящего личные интересы и интересы своей семьи выше долга генерала и коммуниста. Я чувствую, что Крышкевич во многом прав: Кузнецова давно пора крепко одернуть. Мое товарищеское отношение к нему он истолковал, как мою слабость, и многие свои грехи пытается прикрыть моим именем. Придется поглубже вникнуть в суть деятельности Кузнецова и еще раз взвесить все ее плюсы и минусы». Тем не менее, генерал-майор Кузнецов оставался начальником Центра подготовки космонавтов до середины 1972 года, как принято считать – благодаря расположению министра обороны маршала Гречко.

Прозанимавшись некоторое время на летном тренажере, Гагарин обратился к руководству с просьбой допустить его к полетам до окончания академии. Согласие было получено в ограниченном варианте – полеты только с инструктором, парашютную подготовку пока отложить. Генерал Каманин, понимавший насколько важное значение имеет для Гагарина самооценка, пытался пойти ему навстречу, но у высшего руководства и разрешение на полеты с инструктором удалось получить с трудом. 8 августа 1967 года, сразу же по окончании отпуска, Гагарин приступил к полетам. Первым делом нужно было отработать главные элементы – взлет и посадку.

В качестве заместителя начальника Центра подготовки космонавтов Гагарин оказался втянутым в конфликт между Василием Мишиным, представлявшим «гражданскую» космонавтику и руководством Военно-воздушных сил. Причиной конфликта стал уже не раз упоминавшийся выше инженер-космонавт Константин Феоктистов, которого Мишин продвигал в командиры корабля «Союз-3» (но, в конечном итоге, на этом корабле полетел Георгий Береговой). Этот конфликт стал еще одним проявлением тех проблем, о которых говорилось в «Записке», а именно – раздробленности усилий и средств на освоение космоса. Может показаться, что суть вопроса заключалась в конкуренции между гражданскими и военными, но на самом деле Феоктистов имел проблемы со здоровьем – во время первого космического полета в состоянии невесомости у него возникла иллюзия перевернутого состояния, наблюдались головокружение и тошнота. Кроме того, зрение Феоктистова оставляло желать лучшего. Максимум на что могли согласиться военные, так это на участие Феоктистова в полете в качестве члена экипажа, а не командира корабля, и только в случае успешного прохождения медицинской комиссии. «Мишин плохо работает как главный конструктор, но он еще неосмотрительно сует свой нос и в такие дела, в которых, к сожалению, совершенно ничего не понимает, – писал в дневнике Каманин. – Он заметно портит нам качество отбора и подготовки космонавтов. Ему засела в голову бредовая идея послать на стыковку кораблей “Союз” Феоктистова в качестве командира активного корабля. Мишин еще в мае пытался убедить меня в необходимости участия Феоктистова в полете со стыковкой кораблей “Союз”. Я тогда ответил, что ВВС будут против назначения Феоктистова командиром активного “Союза”, но мы согласны изучить вопрос о назначении его в полет бортинженером корабля». Однако, под нажимом Центрального комитета КПСС и заместителя председателя Военно-промышленной комиссии при Совете Министров СССР Георгия Пашкова, Феоктистова чуть ли не назначили командиром «Союза-3». «Я откровенно назвал Константину Петровичу причины наших возражений против подготовки его к роли командира космического корабля, – пишет Каманин, – несоответствие состояния его здоровья “космическим” нормам; плохое самочувствие в первом его полете в условиях невесомости; отсутствие у него летной подготовки; ограниченность во времени подготовки (персонально Феоктистова можно было бы подготовить за 2–2,5 года, но в нашем распоряжении всего лишь 1,5–2 месяца). Константин Петрович сказал, что он считает дни, проведенные им в ЦПК перед его первым космическим полетом, лучшими днями в своей жизни, что он надеется преодолеть все трудности предстоящего полета на “Союзе” и уверен, что с нашей помощью он сумеет подготовить себя к полету и выполнить задание. Необходимость своего участия в полете Феоктистов мотивировал тем, что корабль “Союз” еще “сырой”: “Мы боимся передавать корабль в таком состоянии в руки военных”. Мне приятно было сознавать, что передо мной сидит безусловно умный, смелый, волевой человек. Многое из того, что он говорил в защиту своего стремления лететь на “Союзе”, было естественным в его положении “соавтора” корабля, но мне ясно было и другое: Феоктистов переоценивает свои силы и возможности и не осознает всю опасность срыва полета и даже катастрофы из-за своей физической неполноценности».