Василий Арсеньев – Путь истины. Дмитрий Донской (страница 10)

– Здравы будьте, гости дорогие, – и кивнул сыну, мол: «Кликни Дарью. Пусть накроет на стол!». Юноша метнулся в сенцы.

– Проходите, будьте как дома, – говорил хозяин, принимая из рук Фёдора Гавриловича расписной каравай. Гости чинно уселись на лавки. И повисло неловкое молчание. Никто не знал, с чего подобает начинать разговор.

Тогда Иван Гаврилович подумал: «Кабы чаркой не обнесли!», – и решил взять дело в свои руки:

– Пришли мы к вам рядиться. У вас товар, у нас купец…

– Василий Фёдорович, кажись, уже бывал в нашем доме, – улыбнулся хозяин, обратив взор на юношу, сидящего на краю лавки.

– Да, сей ночью, – отвечал за него Фёдор Гаврилович, – дщерь ваша гостеприимно привечала его. Благодарствую вам!

– Её благодарите, а не меня, – отозвался бортник Андрей, – а се и она!

Дверь распахнулась, – в избу вбежала раскрасневшаяся Дарья; брат её осьмнадцати лет, коего звали Димитрием, вошёл следом. Девица бросилась в бабий угол и принялась накрывать на стол. Гости улыбнулись: видать, хороший знак.

– Хозяюшка ваша – знатная стряпуха, – обмолвился Фёдор Гаврилович, испробовав принесенных щей.

– А как она умеет ткать да вышивать! – проговорил бортник Андрей. – Мастерица она у меня, – затейница! Сия скатёрочка – ее работа…

Фёдор Гаврилович сразу, как сел за стол, приметил дивную скатерть. Загляденье! Красота неописуемая! Словно на ладони – княжий терем в окружении церквей со златыми куполами. У подножия холма река несёт свои воды, а на берегу её раскинулись посадские избы, окаймляя торговую площадь – купеческие ряды с заморскими товарами. Того гляди оживёт сей чудный образ, и услышит Фёдор Гаврилович плеск воды в реке, пение птиц и шум торга.

– И впрямь мастерица, – вымолвил он, открыв рот от удивленья.

– Жаль будет расставаться с такой дочерью, – вздохнул бортник Андрей.

– Да, но чему быть, того не миновать! Господь установил сей порядок, – говорил Фёдор Гаврилович, а Иван поддакивал ему. Дарья, между тем, сидела в сторонке, не встревая в мужской разговор. Василий тоже молчал, украдкой поглядывая на неё. Когда Иван Гаврилович осушил третью медовую чарку, Андрей кивнул сыну:

– Митя, ступай, принеси-ка ставленого!

Димитрий скрылся в чулане, а вернулся со штофом, наливая в чарки гостям нового мёда. Испробовав его, Иван Гаврилович воскликнул:

– Славно! Изрядный мёд. Вкус отменный!

– Сей напиток, – молвил Андрей, – мы поставляем в Москву: князь Иван Данилович вельми доволен! Кстати, ту смоляную бочку, что ставил в землю отец мой, Царствие ему Небесное, вынимал я десять лет спустя.

– Знатные у нас будут сродники, – шепнул Иван Гаврилович брату на ухо. – С князьями знаются!

Вскоре сваты захмелели. Бортник Андрей потчевал гостей, а сам не притрагивался к чарке.

– Пора нам, в путь-дорогу, – сказал, наконец, Фёдор Гаврилович. Но едва он поднялся с почётного места своего, как ухватился за стол, чтобы не упасть.

– Оставайтесь у нас, гости дорогие, места всем хватит, – пряча улыбку в уголках губ, промолвил бортник Андрей.

Дарья постелила на лавках перины для гостей, – они улеглись, и вскоре стены избы сотряслись от дружного мужицкого храпа. Димитрий полез на полати. Василий остался за столом, ожидая слова хозяина дома. Бортник Андрей окинул его долгим строгим взглядом:

– Теперича пришло время и для разговора. Дарья, поди сюда.

Девица встрепенулась и оказалась подле отца своего.

– Я не ведаю, – продолжал бортник Андрей, – чем ты приглянулся моей дочери… Дарья мудра не по годам и зело похожа на свою мать. Она желает выйти замуж за тебя. Я же не пойду супротив её воли! И то правда, что засиделась она в девках. Соседи посмеиваются. Но знай, коли обидишь дщерь мою хоть однажды, пощады от меня не жди!

– Люба она мне. Я беречь буду её – голубку мою, – негромко отозвался Василий.

– Что ж, так тому и быть, – угрюмо промолвил Андрей. – Подойди.

Он соединил их руки и, взглянув на потемневший лик Спасителя, сказал:

– Благословляю вас, дети. Живите дружно и в горе, и в радости…

А утром порядили – быть свадьбе опосля страды!

– За Дарью в приданое я даю суконные ткани, восковые круги, бочки мёда варёного… Одна дщерь у меня – ничего для неё не пожалею! – мрачно проговорил бортник Андрей. Фёдор Гаврилович остался доволен сватовством и переменил своё мнение: «Мало ли что люди калякают! Добрый гостеприимный дом. Ведут торг с самим князем! Девка – хорошая хозяйка…» Его несколько смущали её глаза, чёрные как угольки: «Наши девки голубоглазые. Но… разве за глаза выбирают жён?» Он выкинул из головы все свои прежние думы и сосредоточился на двух мыслях: убрать хлеб да женить сына…

Пролетели счастливые деньки. Дарья шла под венец. По лицу у неё текли ручейками слёзы… После венчания заплели ее волосы в косы, обернули их окрест головы, покрыли кичкой49, а поверх повязали платок, – сменила она девичий венец на замужнюю сороку.

– Милый мой, прости меня, оплакиваю я свою девичью волюшку, – тихо молвила Дарья мужу. – Матушка моя перед уходом говаривала: «Дарьюшка, как пойдёшь замуж, хлебнёшь ты горюшко!».

На свадьбу сына старосты собралось всё село. Пировали во дворе у Фёдора Гавриловича. Стояли последние погожие деньки бабьего лета. В воздухе ощущалось первое дуновение осени. Гости, как сидели за столом по старшинству, вставали и поздравляли молодых, поднося дары: кто – суконные да холщовые ткани, кто – чугунную да деревянную посуду. Они ели, пили, балагурили да, знай себе, покрикивали: «Горько!» Дарья подымалась, утирая платочком слёзы, что гостей совсем не трогали – привычные они были к женской слабости…

Когда, наконец, гости разошлись, муж и жена остались наедине в клети, где им приготовили брачную постель.

– Отчего ты такая грустная ныне? – печально вопрошал Василий. – Аль не рада, что вышла за меня замуж?

– Васенька, – молвила она, – не гневись на меня, я буду тебе доброй да ласковой женой!

– Что ты? – улыбался он, привлекая ее к себе. – Как же я могу гневаться на тебя, коли люба ты мне? Голубка моя распрекрасная!

Девять месяцев спустя.

Василий убежал в хлев и по лесенке поднялся на сеновал, – более не мог он слушать стоны и крики жены своей! Боли у Дарьи начались на рассвете: позвали повитуху. Теперь же был поздний вечер: она страдала пятнадцать часов кряду…

Василий лежал на сеновале и мечтал о сыне: грезилось ему, как принимает он младенца из рук повитухи, пеленает его в свою рубаху и кладёт в колыбельку. Когда он воротился с сеновала, необычайная тишина стояла окрест.

– Разродилась! – обрадовался он и вбежал в дом. Дарья лежала посреди клети без чувств. Младенца не было…

– Где дитя? – спросил Василий.

– Нету… – мрачно отозвалась повитуха. – Мёртвым родился твой сын!

Тогда Василий опустился на лавку и обхватил голову руками. Горько заплакала Дарья, очнувшись и проведав о судьбе младенчика.

– Не кручинься, голубушка, – утешал её муж, – ещё будут у нас детки малые!

Вскоре облачилась Дарьюшка в платье тёмное, неделями ничего не вкушала, ходила с поникшей головой, долгими ночами стояла на коленях пред божницей, творя крестные знамения и вознося молитвы.

– Почто казнишь ты себя? – спрашивал у неё муж. – За дитя наше, что родилось мертвым… Нет в том вины твоей!

– Все мы пред Богом виноватые, Васенька, – молвила Дарья, – молюсь я за душу матушки своей… Грех её лежит на мне!

– Исхудала ты, – говорил муж, глядя на неё с состраданием, – который день ничего не ешь… Погубишь себя говеньем!

– Не будь преградой на сём пути, муж мой, – строго отозвалась тогда Дарья. И Василий оставил её в покое.

– Хороша жена, – говорила его младшая сестра Марья, – сторонится мужа своего…

Марья мечтала о замужестве, но сварлива была девка, – станом не стройна, лицом не бела. Женихов не находилось. Невзлюбила она Дарью, – бегала по соседкам да худую молву разносила о ней. Как пойдёт Дарья к колодцу за водой, соседушки переглядываются да перстами на неё показывают. Воистину людская молва хуже врага! Дарья слышала окрест себя смех да шёпот, но всё, молча, сносила…

Однажды, на праздничек воскресный она поднялась спозаранку, умылась и пошла в церковь к заутрене. Выстояла в притворе долгую службу, покаялась в грехах, причастилась Святых Даров. Потом воротилась домой, переоделась в понёву50, вышитую яркими цветами, – сменила мрачную власяницу на белую сорочку и зажила, как прежде…

Свёкор не мог нарадоваться на свою скромную и работящую сноху. Слова худого от неё никто не слыхивал! Встаёт она засветло, печь затопит, щи да каши наварит, пироги напечёт, в избе приберётся, за рукоделье примется. Марья, меж тем, на печи валяется допоздна, а как встанет, идёт глядеть, что успела сделать Дарья. И всегда недовольна она:

– Мало пряжи напряла, бездельница, дармоедица!

Дарья, знай себе, помалкивает, с девкой злой спорить не желает и лишь однажды за рукодельем сказала ей такие слова:

– Ведаю, Марьюшка, что на душе у тебя, – тяжко тебе, не сладко одной-одинёшеньке! Но потерпи чуток. Истинно говорю тебе – вскорости придут в наш дом сваты из села Покровское…

– Что ты, лукавая, мелишь?! – воскликнула Марья, а у самой в глазах слёзы радости блеснули.

– Жениха звать Ванею, – сын он старосты сельского. Приглянулась ты ему в святки. Приходил он к нам ряженым в медвежьем образе, – промолвила Дарья, наматывая на веретено шерстяную нить. Услышав это, Марья вскрикнула, всплеснула руками и убежала в сени.