Василий Андреев – Народная война (страница 63)

Бондаренко здесь, на совещании, не блистал красноречием. Говорил он немного запальчиво, это было его особенностью, но вместе с тем убежденно и очень просто о самых сложных вещах. Мне это нравилось, как нравились его письма, как понравилась его веселость, когда мы познакомились с ним в начале совещания. Как опытный партийный работник Бондаренко в самых, казалось, мелких вопросах находил большое и жизненно необходимое для нашей борьбы. Опыт партийной работы очень хорошо сочетался у него с знаниями военного дела, приобретенными, видимо, уже за время пребывания в тылу врага.

Я записывал выступления товарищей, коротко записал и речь Бондаренко. Эта запись помогает мне восстановить в памяти некоторые детали. И я хорошо помню, что именно после совещания в Гавани в Брянских лесах повсеместно началось производство скипидара, кожи, началась пошивка обуви, одежды.

— Здесь некоторые пытались осмеять Суслина и его скипидар, — говорил Бондаренко, — а мне кажется, что эти товарищи смеются над своей же неуклюжестью и неповоротливостью, если не сказать большего. Суслин пожаловал сюда на машине. Гитлеровцы, наверное бы с ума сошли, если бы знали, что он заставил их технику работать на партизанском горючем. Мы имеем три десятка машин — легковые, грузовые и броневики. Это наша военная техника, привести ее в движение — значит, выравняться с противником, а в условиях леса даже, может быть, превзойти его. Давайте соберем всех специалистов по скипидарному делу и посоветуемся с ними. Уверен в успехе.

Совещание приняло решение, которое обязывало всех руководителей отрядов — наладить производство скипидара. Вскоре открылась новая отрасль партизанской промышленности, заработали скипидарные заводы у погарцев, у трубчан и в других районах. Появилось свое горючее, а немного спустя при главном штабе объединенных отрядов была сформирована моторизованная часть, которая для пущей важности носила громкое название «Бронетанковый батальон».

После совещания состоялся ужин. Когда он закончился и часть товарищей, прощаясь, уходила, Бондаренко сказал мне: «Задержитесь». Проводив отъезжающих, он подошел ко мне и взял под руку.

— Вот теперь давайте основательно поговорим и получше познакомимся.

Не торопясь, мы с Бондаренко направились вдоль улицы по направлению к реке. Вскоре нас нагнал Алешинский.

Мы подошли к заливу Десны.

Вечерело. Солнце золотило верхушки деревьев. Вода в заливе стояла неподвижно, точно огромное темное зеркало, в котором отражался опрокинутый лес. Изредка всплескивала рыба. По поверхности воды расходились тогда широкие круги, и опрокинутый лес колебался. Мы прилегли на берегу, закурили, и Алешинский заговорил о задуманном нами разрушении дороги Брянск — Гомель.

— Чего вам нехватает?

— Людей и подрывных средств.

— Взрывчатка будет. А людей… Где их взять?

— Стянуть отряды с других участков, — предложил я.

Бондаренко возразил. С других участков брать отряды

нельзя потому, что заданий много, а людей мало.

— Как бы там ни было, а Военный совет фронта и обком партии поставили перед брянскими партизанами задачу — разрушить и вывести из строя железную дорогу Брянск — Гомель. Эту задачу необходимо выполнить. Подумайте над ее решением, товарищ Андреев. У командования имеется свой план, но ум хорошо, а два лучше, — заключил Бондаренко. — Завтра в десять утра всё решим окончательно.

Я приехал в Лихой Ельник и доложил о задаче Мажукину и Фильковскому, которые вернулись раньше меня. Они были возбуждены. При тусклом свете керосиновой коптилки мы занялись нашими планами, потом подняли Власова, Кириченко, Тараса Бульбу, Баздерова и Котомина, чтобы уточнить последние данные разведки. Кончив эту работу и распределив завтрашние обязанности, мы отпустили товарищей, но никто не хотел спать. Саша Котомин запустил пятерню в взлохмаченную голову и сказал:

— Нет, сон теперь — дело пропащее. — Потом он подмигнул мне: — Пахать будем?

— Пахать и боронить будем, — ответил я.

Через полчаса по тропинкам, веером расходившимся от Лихого Ельника к Десне, замелькали человеческие фигуры. Это разведчики расходились по своим местам, чтобы продолжать наблюдение за противником и непрерывно обеспечивать нас сведениями.

Поздней ночью Мажукин пошел спать. Хотелось и мне уснуть, но одолевало волнение: «Где же все-таки взять людей? Что предложить Бондаренко и Алешинскому?» С этой мыслью я вышел из штабной землянки и направился по тропе к хозяйственной части. В лесу было темно, хоть глаз выколи. Все погрузилось в сон. Бодрствовали лишь на кухне: сквозь чащу леса оттуда доносился треск сосновых дров, звон посуды, да между стволами деревьев проступали полосы огня.

Я остановился возле кухонного балагана и услышал тихие голоса.

В последнее время лесник Демин повадился рассказывать историю своей жизни и занимал любителей приключений целыми ночами напролет.

Спать мне не хотелось, и я присел на пенек у кухонного шалаша.

Демин рассказывал длиннейшую историю о том, как он работал у помещика и как мужики восстали. Я сидел, курил, с пятое на десятое слушал Демина. Вдруг мое внимание привлекла фраза:

— Когда, брат, народ разозлится на всякие утеснения, он на все решится. Разметет все на свете. Лиха беда начало, а там ты его не остановишь…

«Лиха беда начало, а там ты его не остановишь», — повторил я про себя слова Демина, и у меня мелькнула какая-то смутная мысль.

Спать в эту короткую майскую ночь так и не пришлось. В 7 часов мы с Мажукиным снова выехали в Гавань, а оттуда на лодке спустились километров на пять вниз по течению Десны, пересекли южную границу Выгоничского района и причалили к поселку Яковскому, Трубчевского района.

Все время, пока мы плыли, я дремал на корме лодки, но и во сне меня не оставляла мысль о том, что говорил Демин: «Когда народ разозлится, он разметет все на свете».

В Яковском на лужайке колхозного двора, опустевшего за время войны, состоялось второе совещание. Над потертым листом пятикилометровой карты, разостланной Бондаренко, склонились четыре головы: две мохнатые — Алешинского и Мажукина, одна лысая — Бондаренко и лысеющая моя.

Участок Красный Рог — Выгоничи мы хорошо знали; каждый метр дороги был нами тщательно изучен. Населенные пункты на правом побережье Десны, от Уручья до Сосновки и от Никольского до Локня, были заняты партизанами, а село Хмелево и близлежащие поселки контролировались нашими отрядами. Таким образом, границы партизанской территории подходили почти вплотную к железной дороге и были отделены от нее с запада лесом, а с востока — пересеченной местностью. Весенняя вода заполнила болота, тянущиеся вдоль дороги, и немцы считали их непроходимыми. Речка Рожок здесь имела броды и готовые переправы. Что же касается сил противника, то они распределялись следующим образом. На участке Брянск — Выгоничи, защищая дорогу от партизан, курсировал бронепоезд. Кроме того, на станции Выгоничи находился батальон местной полиции. Мост охранялся ротой мадьярской пехоты, немецким взводом и батареей зенитной артиллерии. Здесь было четыре дзота: по два с восточной и западной стороны. От леса участок дороги ограждало проволочное заграждение в два кола.

Село Красное и мост поблизости от него охранялись словаками и батальоном мадьярской пехоты с артиллерией.

Воевать с нами словаки не хотели. Их офицеры давно уже искали связи с партизанами.

Накануне нашего второго совещания Тарасов доставил в штаб перебежчика, представителя этой словацкой части, поручика Мартина. Он перешел на нашу сторону с десятью солдатами. Словак не знал русского языка, мы не знали словацкого, но, несмотря на это, мы сумели Г объясниться. Поручик Мартин на листке бумаги детально вычертил нам расположение вражеских войск.

Этот красивый смуглолицый офицер, казалось, дает совершенно искренние и честные показания. Но, конечно, сразу положиться на него мы не могли. Проверили — сведения оказались абсолютно верными.

На участке Красный Рог, село Красное, Выгоничи и Полужье противник имел в охране два полка, бронепоезд на станции Выгоничи, подвижные части в городе Брянске.

— Сколько сил потребовалось бы командиру Красной Армии для проведения такой операции? — спросил меня Бондаренко.

— Вообще в наступательной операции принято считать нормальным соотношение сил три к одному, — ответил я.

— Какими же силами мы располагаем?

Я произвел подсчет: пять отрядов Выгоничского района, общей численностью около тысячи пятисот штыков, и два трубчевских отряда — четыреста штыков. Из этого количества мы могли выставить только тысячу пятьсот человек, остальные должны были охранять базы.

При самых точных подсчетах, этих сил хватало лишь на то, чтобы овладеть станцией Хмелево, двумя мостами, будкой, прикрыть фланги и удержать захваченные пункты на время разрушения дороги. Но кто будет ее разрушать? Сил для этой работы не оставалось. О переброске отрядов из других районов и речи быть не могло. Как же решить этот вопрос? Где взять людей?

И тогда я снова вспомнил слова Демина. Наконец у меня зародилась идея. Я не высказал ее сразу. Стараясь подавить волнение, я оценивал ее реальность.

— Один мудрый партизан сказал сегодня ночью: «Когда народ разозлится на врага, он на все решится, разметет все на свете». Не проверить ли нам вывод этого мудрого партизана? — проговорил я.