Василий Андреев – Народная война (страница 43)
На другой день мы отыскали в лесу четвертого парашютиста. Это был командир группы лейтенант Кудрявцев, могучий парень, ростом и телосложением напоминающий нашего Тараса Бульбу.
— Неужели парашют выдерживает таких? — все приставал к нему, Саша Карзыкин.
В тот же день мы связались с штабом фронта, сообщили о себе все данные и получили от штаба задание.
С этой поры установилась у нас постоянная двусторонняя связь с Большой Землей.
Полиграфические средства наши попрежнему оставались весьма скудными. Мы имели одну пишущую машинку. Я овладел искусством машинописи, и мне приходилось просиживать целые ночи напролет за машинкой, размножая листовки и сводки Совинформбюро. Листовки писали мы и от руки. Бумаги у нас было очень мало, мы писали на картоне, на тонких дощечках, на стекле, печатали на полотне и на березовой коре. Наутро наши люди разносили листовки по селам, на железнодорожные станции и даже в Брянск.
Были у нас в отряде и специалисты-агитаторы. Эту роль исполнял, в частности, Иван Васильевич Гуторов. Носил Иван Васильевич самую разнообразную одежду. Иногда он надевал то, что удалось ему сохранить из военного обмундирования: гимнастерку, шаровары, пилотку, сапоги и плащ-палатку. В военной форме он выглядел молодецки. Зимой, да еще во время выездов, Гуторов иногда одевался в форму немецкого офицера и тогда походил на белобрысого фрица. Но чаще всего надевал суконное, основательно потертое, длинное и широкое пальто на бараньем меху с каракулевым воротником, лежавшим на его плечах шалью, и новую каракулевую черную папаху. На ноги-в этом случае он натягивал серые валенки. С автоматом на груди, с которым никогда не расставался, он забавно выглядел в этой одежде.
В самые мрачные минуты нельзя было сдержать улыбки, если Гуторов хотел рассмешить. Любитель побалагурить, он всегда имел в запасе какое-нибудь забавное словечко. В окрестных деревнях от мала до велика все знали Гутороза по имени и отчеству, точно он родился и вырос в этой местности.
— А, Иван Васильевич, здравствуй, здравствуй, заходи в гости, — говорили ему женщины, дети и мужчины в деревнях.
Он останавливался, заводил разговор, как со старыми знакомыми.
— С кем это ты говорил? — спрашивал я, когда он заканчивал беседу.
— А не знаю. Откуда мне всех знать? Советский человек. Это, надо полагать, точно, — отвечал он.
Отправляясь на собрание, Гуторов часто захватывал с собой двухрядку. В этом случае после беседы начинались танцы, и люди на несколько часов отвлекались от гнетущей повседневности. Гуторов начинал с «Касьяна», потом переходил к полькам и вальсам. Больше всего он любил «На сопках Маньчжурии». Под конец начинал «страданья».
Какая-нибудь девушка заводила под аккомпанемент гармоники:
Другая подхватывала:
Новые голоса присоединялись к поющим, и точно уже не существовало опасности, гремела частушка:
В круг выходил какой-нибудь парень, притопывал, выбрасывал «колено» и на местном орловском диалекте, да еще нарочито ломая его, заканчивал:
Гуторов — кандидат филологических наук, молодой советский ученый, коммунист, горячо преданный партии и народу. Превосходный пропагандист, агитатор и храбрый воин, он всегда умел найти общий язык с любым человеком.
Однажды после собрания, на котором я был вместе с Гуторовым, мы вышли на улицу, и он сказал мне:
— Вот это, брат ты мой, народ. Если бы я имел две жизни, я, не колеблясь, отдал бы обе за этот народ.
— А если бы я имел две жизни, то, не колеблясь, на всем протяжении их я боролся бы за этот народ, — возразил я.
Я чувствовал необычайный душевный подъем. Вероятно, такое же чувство испытывал и Гуторов.
Примерно с тех пор как появился у нас знаток подрывного дела Павел Воробьев, наше внимание стали привлекать диверсии. Воробьев был человеком немногословным. Целыми днями он возился с какими-то ящичками, перекладывал и протирал толовые брусочки, которые раздобыл у колхозниц.
— Что это ты делаешь? — спросил его как-то Рысаков.
Воробьев отделался шуткой.
Только после настойчивых расспросов он ответил:
— Мины буду готовить, товарищ командир.
— Капсули-то у тебя есть?
— Нет, израсходовали на котлован…
— Как же ты будешь готовить мины?
На это Воробьев ничего не ответил. Без взрывателей тол просто ненужная вещь. Но разве человек, знающий цену толу, примирится с невозможностью его использовать? И Воробьев решил изобретать. Он спросил у Рысакова, можно ли испортить одну винтовку. Командир разрешил. Воробьев обрезал у винтовки ствол и к концу обреза приспособил ящик с толом весом тридцать — сорок килограммов. Затем из обыкновенного патрона он вынул пулю и заменил обычный порох охотничьим (с полкилограмма охотничьего пороха сохранилось у лесника Демина). Чтобы порох не высыпался из патрона, он закрыл отверстие тонкой, как папиросная бумага, пленкой березовой коры. Воробьев был убежден, что от детонации при выстреле таким патроном обязательно взорвется тол.
Далеко от лагеря, в глубине леса, испытывали мы изобретение Воробьева. К спусковому крючку Воробьев привязал длинный шнур. Усевшись в укрытии вместе с Воробьевым, наблюдатели с затаенным вниманием ждали взрыва. Воробьев дернул за шнур. Саша Карзыкин даже глаза закрыл. Щелчок, дым, а ящик с толом даже не шелохнулся.
— Ну, что, осечка? — спросил Рысаков удрученного изобретателя.
— Осечка, товарищ командир.
— Винтовку только загубил, чорт паршивый. Изволь достать мне теперь винтовку в первом же бою, — приказал Рысаков с хозяйской рачительностью.
В лагере испытание неудачного изобретения стало источником насмешек над Воробьевым. А радио утром и вечером приносило все новые вести о диверсиях на железных дорогах, которые проводили партизаны Смоленщины, Белоруссии, Ленинграда. У наших товарищей тоже зачесались руки.
— Да мы-то что — лыком шиты, что ли, в самом деле! — возмущался старик Демин. — Хоть бы рельсы выворотили.
— Мы адову машину изобретаем, — пошутил Сережа Рыбаков.
— Мне диверсии давайте, а не изобретения! — сказал Рысаков. — Сам пойду на дорогу. Выбери участок, товарищ Андреев, и завтра пойдем действовать.
Хлопнув дверью, Рысаков ушел. Воробьев промолчал, смуглое его лицо покраснело. Я хорошо понимал его состояние. Когда отыскался тол, он первый заговорил о значении диверсий на коммуникациях противника, напомнил о том, что говорил товарищ Сталин, обращаясь к народу по радио 3 июля. А подошло время осуществить его призыв, и Воробьев ничего не может сделать.
Я успокоил Воробьева тем, что посоветовал ему подумать над предложением Демина — разворотить рельсы.
— Ну что же, попытаюсь, — сказал Воробьев, и в голосе его прозвучали нотки отчаяния.
Это заметил Мажукин.
— Эй, дружок, с таким настроением лучше не ходить, — сказал он.
— Нет, нет, Иван Сергеевич, все в порядке и настроение хорошее. Это я злюсь на себя самого.
Первым пойти с Воробьевым вызвался Володя Тишин. С тех пор как в отряде появилось радио, Тишин ничем так не интересовался, как новостями с фронта.