Василий Андреев – Народная война (страница 21)

— Так вот, ныне говорят, он уже не Брянычем зовется, — сказал старик Карпыч.

— А как же?

— Стрелец… Филипп Стрелец называется.

Так я впервые услыхал имя партизанского вожака, которое позднее стало известно любому партизану от белорусских лесов до Карпат.

— А где он находится?

— В лесу за Десной-рекой.

— Ты видел его когда-нибудь?

— Нет, его никто еще не видел. Пока он всех своих орлов не скличет, его нельзя видеть. А песни про него народ поет. Слепцы тут проходили с гуслями и пели про Стрельца.

Я смотрел на Карпыча, на его длинные седые, с желтоватыми прядями, волосы, под которыми скрывался изрезанный морщинами лоб, и с волнением прислушивался к его словам.

— Запомнил я эту песню через пятое на десятое, но уж если тебе очень хочется, расскажу.

Карпыч взял несколько веток хвороста, подбросил их в печь и начал. Он не пел, а говорил нараспев. Признаюсь, я был потрясен до глубины души. Песней о Стрельце народ выражал свою волю. Народ в этой песне воспевал пионеров партизанской борьбы. И Филипп Стрелец, «преемник» Бряныча, как я вскоре узнал, был не легендарной личностью, а живым человеком, с именем которого народ связывал свои надежды. И люди не ошибались. Стрелец оправдал доверие народа и стал одним из любимых народных героев.

Слушая старика, я думал о том, что Карпыч что-то большее знает о партизанах, о подпольном партийном комитете, и просил его связать меня с партизанами.

— Нет, я столько же знаю о партизанах, сколько и ты, — отвечал Карпыч. — А почем мне знать, может, и ты партизан?

Легенду, рассказанную Карпычем, полностью запомнить я не сумел. И Карпыча не довелось больше увидеть: немцы вскоре повесили его за эту песню. Но восстановить песню по частям удалось. Вот она:

За рекой за Десной и за Навлюшкой, Во дремучем лесу, во дубравушке, Стоят дуб с сосной, совещаются И глядят кругом, возмущаются. Говорит дуб сосне: — Ой, ты слушай, сестра, Почему во бору нету говора, Не стучит топор, не звенит пила, Словно вымер люд и нависла мгла? Дым кругом стоит, грозной тучи черней, Пышет берег реки громом-молоньей, Лось бежит на восток, укрывается, Птица в дебри и глушь забивается. По дорогам лесным след кровавый пролег, И в дуплах твоих не играет зверек. Села древние взялись полымем, Застонал народ, будто скованный. В деревнях человек, нам неведомый, Появился с мечом, с пушкой медною. —      Ой, тебе ль, дуб могуч, — отвечала сестра, — Не узнать этих туч, что нависли вчера? Иль впервые тебе видеть ворога? Что кручинишься ты, свесив голову? Во неволюшке горько быть, братец мой, А еще горчей слушать стон людской. Да не ты ль говорил в лета оные: «Не поможешь, сестра, нужде стонами»? — Дуб глядел на сосну, расправляя грудь, И собрался тогда он в далекий путь. —      Дорогая сестра, сестра соснушка, Ты вся жизнь моя — моя веснушка. Я в родне с тобой утолщал кору, Дышал волей твоей я в лихую пору. Ты учила меня, как на свете жить, Научи же теперь, как ворога бить! — В это время в лесу зашуршал ветерок, Словно стая птиц пронеслась в вечерок. То не ветер шумел и не стая птиц, Самолет наш летел в лес от Сталина, Дубу сбросил он верну грамоту, Приказал разбудить в лесу Бряныча. —      Передай ему, дуб, свою силушку, И пошли бить врага гнев-дубинушкой. Ты, сестра сосна, как родная мать, Подыми его — дай на ноги встать. Здесь укрой его да на бой снаряди, Снаряди на бой и Стрельцом назови. — Так и сделал дуб, как приказано, Поступила сосна, как ей сказано. Поднялся Бряныч, назвался Стрельцом, Молодой по летам, старый разумом. —      Гей, орлы мои, ясны соколы,