Василий Аксёнов – Пламя, или Посещение одиннадцатое (страница 59)
Сидит Таня (Татьяна) за столом, ноги под собой сложила по-турецки. Знакомо. Как знакомо. Мне так не сесть, и раньше, подражая ей, пытался – не получалось, теперь и вовсе уж – закостенел. В плавках она. В расстёгнутой мужской рубашке. Без лифчика. Такая же, не располнела. Разве что грудь – бережно не укроешь под ладонями, не уместишь…
Соски.
Чуть к ним внимание проявишь – и возрастают, лишь отвернулся – никнут. Переменчивы. Как месяц. Как луна. Но не по цвету…
Сердце моё, будто нащупывая выход, в виски протиснулось, громко колотит в них, как молотком, – не помереть бы. От счастья, слышал, тоже помирают. Но очень редко.
И так ещё:
Будто я своё ухо приложил к своей груди, как стетоскоп, – ох, перепонки чуть не лопаются.
Всё «будто», «будто», думаю…
И думаю: это не просто так, это же – время или его потаённое, из иного измерения, из параллельного, свойство. Не «будто» – так оно и есть.
Но лучше – «будет».
И это – время.
Вот не избавиться никак, не уклониться…
Разглядел:
На столе разложены и в руках у Тани игральные карты.
«Пристрастилась. Гадает, – думаю. – На что-то. На кого ли?..»
«Неужели?! Король червовый там не выпал?»
Короткая причёска… Постриглась, значит. Под Мирей Матье.
Да, интересно.
И тут меня как будто, улучив момент и со всего размаху, в дых ударили – дыхание перехватило:
Волосы у неё не пегие, а чёрные. Как уголь.
Она покрасилась!.. Покрасилась?!
Ну, не парик же.
Стою. Не двигаюсь. Как столб. Телеграфный. Или электрический. Вроде и провода к ушам моим, как к изоляторам, прикручены – громко гудят, всё заглушая. Не понимаю сам себя. Не узнаю. Чувства во мне как будто выжгло разом сильным током. Ты это? Я. Олег? Олег. Истомин? Вроде. Да – Истомин!.. И без сознания. Как бабочка. Как «шшур». Родился только что – так будто. Хочу кричать – и не могу, ударить некому меня, чтоб закричалось, как новорождённого, шлёпнуть. Лучше б, конечно, по лицу. Наотмашь.
Или как будто кто-то мощный и великий взял меня за плечи аккуратно, крепко встряхнул, и из меня всё высыпалось. Дно прорвалось, и вышел дух…
Или иначе:
Я вдруг почувствовал свой настоящий возраст. Будто до этого момента чересчур тугая, неподатливая пружина, соединяющая меня с моим прошлым, не позволяла мне оторваться и отдалиться на должное расстояние от моей юности, лопнула только что – я повзрослел. В одно мгновение. Так иногда седеют люди.
Детство давно прошло, а юность – только что закончилась.
И что настало?..
Век железный?
Да. Я пережил век золотой, я пережил, выходит, и серебряный.
Долго, не двигаясь, стоял – словно вкопали. И не во весь рост, а по шею. Не подавленный – опустошённый. Глядя в окно. Но не на Таню. Как ни во что. И никуда.
Осознаю вдруг (кто-то шлёпнул?):
Отпустило.
Осознаю душой, а телом – ощущаю. Всем естеством своим, своею сущностью.
И сердце – из живого сделалось нейлоновым – его я слышать перестал. Так затаилось. Или обмерло.
Что, это всё?! И выпал камень преткновения?! Мерка моя, как эталон, утратилась, неверной сделалась и непригодной?
Так неожиданно, внезапно.
Бывает разве?
Отстранился взглядом от окна, от ничего ли, ошеломляюще для себя равнодушно. Пошёл, куда-то глядя и не оборачиваясь. Как на дурное. Прочь, прочь, прочь. Как от дурного же.
Но это разве правда? Нет. Не от дурного же…
А от чего?..
Что заполняло меня доверху. И выше. Теперь – как полый глобус, я: ударь по мне, и отзовётся внутри гулко.
Выбрался из ограды.
Прошёл мимо палисадника – не рая. Хотя и кедр, пусть не ливанский, и месяц ясный в его кроне. И тихо, тихо.
Бреду. Гравий ритмично скрежещет под подошвами ботинок. Слышу. Но слышу так, как будто кто-то сообщает мне: «Это, Олег, не где-то… Под ногами».
Сверкает иней. Холода не чувствую.
И кто-то в голове моей поёт:
Пропел этот кто-то и выпал из моей головы – опять опустела.
Бреду.
Заметил издали ещё:
КамАЗ стоит, кабина светится, но фары выключены.
Андрюха спит, откинувшись к одной дверце, Маузер – к другой.
Вскочил на подножку. Дверцу открыл и закричал:
– Эй, сони, живо просыпайтесь!
– Ох, напугал! – взревел Андрюха. – Думал, медведь!.. Я из машины чуть не выскочил!
– Ничего, – говорю. – Штаны в Бобровке постираешь.
– Чё, уже утро? – спрашивает Маузер.
– Утро, – говорю.
– А чё темно так?
– Такое утро, значит. Раннее.
– Пасмурно, что ли?
– Хмуро-хмуро.