Василий Аксёнов – Пламя, или Посещение одиннадцатое (страница 27)

– Вернёшься, сразу позвони. Счастливо. Кстати, свезло тебе: у мамы бенефис – мы не на даче.

Значит, свезло.

Съездил в аэропорт. На самом деле – «красивая», только брюнетка. Купил билет. Сдал кто-то. В половине четвёртого. Этой ночью. В полдень уже в Исленьске должен быть. Там – на автобус, и – до Елисейска. А дальше – можно и пешком – будто на крыльях. За сутки, было дело, добирался. От Ленинграда до Ялани. Двадцатый век, вторая половина.

Домой вернулся. Чаю попив, достал «писательский» блокнот.

Идём. Неспешно.

Нога в ногу. Плечо к плечу. Дорожка узкая – поэтому. Приноровились. Не первый раз – ходим здесь часто. Нередко вместе, иногда, бывает, и под ручку, к чему я так и не могу привыкнуть – «по-городски», не по-ялански, – неловко чувствую себя. У нас под ручку ходят только пьяные. В Ялани. Или девчонки-малолетки.

Из общежития на факультет.

И вот обратно. После занятий – в общежитие.

Я и она.

У меня на правом плече висит тряпичная самодельная сумка, у неё – на левом – замшевая. В сумках – конспекты и учебники. В её – ещё и голубая, шёлковая, в синих чернильных пятнах косметичка на застёжке: тушь для ресниц, для губ помада, пудреница, пуховка, лак для ногтей, жидкость для снятия лака – чем-то из этого она не помню чтобы пользовалась, зачем-то всё же при себе всегда имеет, – ножнички, пилка маникюрная, кедровая расчёска и маленькое, круглое, в пластмассовой золотистой рамке зеркальце с фигурной ручкой. Да, ещё книжка записная – «для секретов». Много раз на стол при мне вытряхивала содержимое из сумки – видел. Искала ручку или карандаш. И так случалось – находила.

Синий болоньевый плащ на ней, куртка чёрная спортивная на мне. Нараспашку. Тепло. Почти как летом. Не надышаться. Последнее, скорей всего, по нашему-то климату. Со дня на день и снег может выпасть. Если и завтра – детей обрадует, взрослых не удивит. В Ялани, на четыреста километров севернее, может быть, уже и выпал. Одним глазком полюбоваться бы.

Листья на дорожке, жёлтые и красные, – сентябрь. После ночного заморозка их добавилось. Чуть не сплошным ковром асфальт накрыли. Пока нет ветра, не разносит. Шуршат, как мыши, под ногами.

Трава торчит по сторонам – сухая, жухлая, без ветра – присмирела. Шли утром – иней на ней тяжело серебрился, теперь легко ей – оголилась. Жгут траву где-то – дыму натянуло. С ней заодно палят отжившую листву – как водится. Тревожит запах – первобытно. Душа в такие дни мятётся. Как у кого, не знаю, – у меня. Весной и осенью – обычно.

Вот тот момент, вот то мгновение. Недолговечно.

Гуляют жители студенческого городка. Не за горами и ненастье. А там – зима, зима тут – век. Успеют дома насидеться. И я гулял бы, не учёба. Смотрел бы на Ислень до звёзд, потом – на звёзды. После – на то, как они гаснут. Кстати, и в плёсах Кеми отражаются звёзды; на шиверах её, быстринах, как ни стараются, они не могут удержаться – сносит. Метеоритный дождь – за ним вот тоже наблюдал бы. Зрелище.

Останавливаемся. По её требованию.

Поворачивается ко мне. Обними, говорит.

Не сейчас. Отказываюсь я не потому, что мне не хочется её обнять; назрело, накопилось – и обнял бы.

Вечереет. Трепетно. Птицы молчат – готовятся к ночлегу. Осипли за день. Утомились.

Пойдём.

Пошли.

Бог нас, говорит, свёл. Я как тебя увидела, так сразу это поняла.

Нет, говорю, не Бог, кто-то, скорей всего, другой – не называю.

Это ли, говорит, не знак судьбы?

Нет, говорю, это не знак судьбы, это – случайность. Так получилось. Вопреки.

Чему, спрашивает.

Здравому смыслу.

Насмешил, говорит.

И не пытался.

Ты – нет, а я, говорит, знаю, и мне виднее, говорит. Это – судьба.

Как, спрашиваю, может быть вместе – Бог и судьба?

Может, говорит. Не спорь.

Я и не спорю. Рассуждаю.

Бог так решил, исполняет судьба.

Ну, прямо – Бог? Прямо – судьба?

Да, прямо Бог, прямо судьба.

Останавливаемся.

Поцелуй меня, говорит.

После, говорю.

Когда?

После… Люди.

Что они тебе?

Кругом.

И что?

Да так.

Им не до нас.

Не в этом дело.

Идём.

Возле подъезда.

Я, говорит, каждую клеточку твоего тела…

Хлопнула дверь, пружина прозвенела – слова последние не разобрал. А в коридоре сразу разошлись: она – налево, я – направо, я – в свою комнату, она – в свою. В столовой встретимся – обычно.

Каждую клеточку…

Что дальше, знаю, и раньше слышать доводилось. Так она меня, мол, любит. Сильно-сильно. Как никогда и никого никто. Навеки. Когда-то слышал. От другой. Неточно по словам, по смыслу – то же… Сильно, мол, сильно. Как никогда и никого никто. Без исключений.

Ну, хорошо.

До этого, за час:

Сидим на лекции, записку мне пересылает:

Будто ладонь в ладонь, я вложена в тебя – не разомкнуть. Я в тебя встроена, как драгоценный камень в золотую оправу, – не выпасть, накрепко. Заключена в тебе, как молодой и клейкий лист в берёзовой почке, как улитка в домике, как куколка в коконе, как сердце в теле. Так моё имя вписано в твоё. Буквы не вытравить, не выдрать, не стереть. Ни звук изъять. Вдох – выдох: Ваня – Аня. В-Аня. Ты – форма: «в…я», я – содержимое: «…ан…». Мы одно целое. Запомни. И поэтому мы, дорогой мой, не можем расстаться и нас никто не может разлучить. Ничто. Если такое, говорит, случится, то будет катастрофа, гибель. Как для меня, мой милый, так и для тебя. Учти. Для нас обоих. Да, обоих! Тело не может жить без сердца, сердцу вне тела смысла нет стучать. Как в песне: «Нет, ребята, не для нас определённо», помнишь? Вместе они – жизнь. Врозь они – смерть. И с нами так же. Нет, с нами будет ещё хуже, ещё страшнее.

Что, спрашиваю, может быть для нас страшнее смерти?

Быть не рядом, быть раздельно. Ты – корпус, пишет, я – мотор.

Отвечаю:

Нагородила, напридумывала. Скажи ещё: «Я – поршень, ты – цилиндр».

Присылает:

Тут можно и наоборот.

И вижу: смотрит в мою сторону. Смеётся.

Ямочки на щеках. Пока серьёзная, их нет, чуть улыбнулась – появились. Во сне, бывает, улыбнётся – так же. Они и есть, наверное, смешинки, эти ямочки. Под глазом родинка. Не косметическая мушка. Ресницы длинные, густые. Не подкрашивает. Тёмные у корней, на кончиках словно опалены, светлее. Глаза за ними – синие днём, чёрные ночью. Волосы – медь, алый закат сейчас – ну хоть туши, и их она не красит – от природы. Прапрапрабабушка, говорит, была осетинкой. Возможно. Кого тут только не было, в Сибири, кого только сюда не заносило.