Василий Аксёнов – Пламя, или Посещение одиннадцатое (страница 20)
Тогда же, сколько-то спустя ли…
Время для меня стало отсчитываться уже не стандартными и скучными секундами, минутами или часами, а поразительными и неожиданными моментами или мгновениями, и говорю поэтому: «тогда же», «сколько-то спустя» ли – таким размером.
Конунг тогда же, сколько-то спустя ли:
«…И прияд сначала к словенам, срубил город Ладогу. И сел старейший в Ладоге Рюрик…»
Но почему-то вдруг на берегу я.
Ох, Волхов, Волхов. И – волхвы…
Плетётся мне навстречу недотыкомка какая-то в виде строенного монголо-арийского лица Финна, Тувинца и Херкуса… Но от неё, от недотыкомки, я будто убежал. По крайней мере, больше мне на глаза она не попадалась. Чары волшебные, царящие кругом и заправляющие всем по случаю и во имя светлого праздника археологов, её отогнали.
Теперь совсем уж моя память представляет мне какие-то обрывки, как будто сломанные диапозитивы.
Она. Чертёжница. Людмила. Красивая, как этот самый Волхов. Или – как месяц молодой над ним. Или луна растущая – часть вижу – светлая, другая – будто скрыта, но тянет, тянет так к себе, как околдованного.
Подчинился. Как неизбежному. Как гравитации.
Ушная раковина. Нежная. Духами пахнет тонко-тонко. Губам моим уютно и удобно в ней. Как друг для друга будто созданы – сложились. Шепчу я жарко: «Люся, Лю… ся». Чтобы не говорить «люблю». В первый же вечер. И слово это – помню! – предназначено другой. Даже не гурии, меня обворожившей. А той, давно которую не видел. Имя другое там – не Люся. Волна и камень… И всё равно: густые волосы – в них пьяно задыхаюсь. Не так, как в Таниных, не так… Там – как на крыльях, в невесомость… Но всё равно…
И тут вдруг – щёлк! – да это же рассвет, это же утро.
И все моменты и мгновения сошлись в секунде: я – из воды как будто вынырнул, из беспроглядной глубины – проснулся, словно родился, только не кричу: «Уа-уа!»
В спальнике. Не в своём. И не один.
Лежу и думаю:
«Ох, ты, ох, я, ох, эта недотыкомка… Херкус, если он здесь, а не остался под курганом подремать или вальяжно не уплыл по Волхову в Валгаллу, вот-вот закукарекает, и всё пропало! Как я в глаза всем посмотрю?!»
Прежде всего – чертёжницам, конечно, – их это «угол».
Из спальника, стараясь не разбудить безмятежно и нежно уснувшую Люсю и особенно её подружек, кое-как выбрался – как мотылёк из кокона, как от чего-то отделился. От кого-то. Вылупился.
Оделся наскоро. Взял сумку. Двинулся на остановку.
Бреду пустынной Старой Ладогой. Когда-то славным, не таким, пожалуй, тихим Альдейбьюгоргом.
Пытаюсь вспомнить, где остались вёдра, в которых «дар» был принесён нам? Ох, если не найдутся, беспокоюсь… Серёга, как товарополучатель, останется тут без меня, один. Взыщут с него по высшей мере «викинги-хазары», принудят оплатить утраченную тару. Всё же, надеюсь, отобьётся отважный «мордвин». Не зря ж в тельняшке.
Ну, что ж поделать, извини, товарищ, не поддержать тебя мне. Не могу. К Одину или Тору обратись…
И тут мурашки побежали по спине:
«Это же трапезная! Это – храм!»
Плохо мне стало. Я не про похмелье.
Скоро не скоро ли – автобус подошёл.
Сел я в конце салона на свободное место, смахнув прежде рюкзаком с него дорожную пыль, достал из рюкзака «писательский» блокнот.
Куда: Исленьский край, Елисейский район, с. Ялань, ул. Луговая, д. 16
Кому: Скурихиной Лидии Александровне
Откуда: Петропавловск-Камчатский, в/ч 13 697
От кого: Белозёрова Ивана Степановича
Здравствуй, дорогая и любимая! Ненаглядная! Единственная! Необыкновенная! Ни одной девчонке в мире с тобой не сравниться! Ни одной! Как белке – с соболем. Как полевому лютику – с кемской саранкой. Как плишке – с ласточкой. Тонкая, стройная, чуткая, умная. Чистый ручей в лесу кедровом – ты такая же. Весной и осенью, зимой и летом. Помнишь тот, который я тебе показывал? На Ендовище, в Ганином распадке. И в январе не замерзает, в морозы злые. Золотоносный. С кем бы вот ни сравнил тебя, с тобой кого ли, всё в твою пользу. С любой артисткой. Сравнил впервые – в уме всех, кого вспомнил, перебрал, – раньше не сравнивал: рядом с тобой других не замечаешь. Нет тебя рядом, уж и вовсе.
Смотрю душевными глазами на тебя отсюда. Нас разделяет полстраны. С высокого берега Авачинской бухты и ещё больше в этом убеждаюсь. В том, что ты самая красивая! В том, что ты самая, самая из самых… И нет ни капельки сомнения. Ни на мгновение. Железно, как говорит Рыжий. Сто процентов, как говорит Маузер. Честное слово, я скажу. Ну и пишу вот.
Нашёл, помню, на чердаке нашего дома среди старых тетрадей, газет, каких-то «Блокнотов агитатора», брошюрок воспитательных и журналов «Работница» и «Крестьянка» перевязанную серой шерстяной ниткой запылённую стопку разного цвета треугольников-конвертов. По едва уже читаемому адресу – куда, откуда и кому – понял, что это письма маме от папки. С фронта. Часть написана чернилами, другая – простым или химическим карандашом. Вытянул и развернул один, что был сверху, блёкло-голубой, сильно по давности-то лет уже и вылинявший треугольник. Поздравление с Рождеством и с Новым, 1944 годом. У мамы тогда была ещё другая, девичья, фамилия – Вторых. Володька Вторых братом же троюродным доводится мне, и остальные Вторых нам родня, с Балахниной и с Половинки. Да ты же знаешь. Папка, тогда они ещё женаты не были, ей, «разлюбезной» своей, шлёт: «Письмо писано 06, 01, 44. Привет из далёкого края. Во первых строках своего пламенного послания спешу сообщить, что жив и здоров, не ранен, даже и не посарапан, живу хорошо, желаю ещё лучше…» Дальше я читать не стал, как-то неловко сделалось мне, как будто я подглядываю за родителями. Ненормально, против совести. Стыдно. Они ж ещё пока живые. Свернул конверт, как был он, по сгибам, под нитку аккуратно затолкал обратно и сунул стопку за стропилину. Там до сих пор так и хранится. Должна храниться. Никто, кроме меня, после не лазил на чердак, никто её и не заметил бы, так спрятал. С армии вернусь, быть может, прочитаю. Прочитаю. Чтобы с моими письмами к тебе их сопоставить. Не сопоставишь: там – с войны. У нас пока, хотя и очень напряжённо, всё же мирно. Маме сначала покажу. Меня попросит прочитать, видит-то плохо. Думаю, вспомнит, как она в первый раз эти «послания» читала. После, конечно, перечитывала. Вспомнит. Всплакнёт. Только когда ещё такое сбудется?.. Через двадцать три, страшно подумать и представить, месяца, через семьсот примерно дней. В календарике, который ты мне вручила на призывном в Исленьске, двустороннем, сразу на 71-й и 72-й годы, с обведённым тобой в кружок чёрной пастой днём моего отбытия, 7 мая, – сорок дней уже в нём перечеркнуто. Это – начало. Календарик на 73-й год ты обещала, не забудь, выслать мне в конце 72-го. На Новый год. Я-то уж точно не забуду, так буду ждать: ты где-то там, в родных местах, а тут – отсутствуешь. Не умещается. Ни в сердце, ни в уме. Ни во Вселенной.
Вот и я тебе – уже не в первых, получается, – строках своего пламенного послания сообщаю, что жив и здоров, «не ранен» и «не поцарапан», чего и всем своим родным и близким пожелаю. И тебе. Тебе, тебе. Больше – терпения, конечно. Оно нам так необходимо. Сорок дней и ночей, как я тебя не видел, сорок суток. Целая вечность. Долгой такой разлуки в нашей вроде как уже совместной, да никому другому, кроме ночных мотыльков, не известной жизни ещё не было. Но все золотые крапинки на бархатно-коричневой радужке в твоих порою грустных, порой смеющихся глазах – пересчитаю и сейчас. Не успел в своё время каждой из них имя отдельное присвоить. Как обнаруженной звезде. Или планете. Или общее для всех – как Млечному Пути. Все перечислю в памяти и нареку. Вслух обращусь отдельно к каждой, когда вживую прикоснусь к ним. Только – когда вот?! Истома, он же у нас библиотечный сказочник-читатель, говорил, будто те люди, у которых есть в радужной оболочке золотые крапины, потомки какого-то Гипериона. Вот ты его прапрапраправнучка, Гипериона этого, выходит. Как я люблю тебя, как по тебе скучаю. Тоскую, что уж там скучаю, скучают и скворечники, и кошки. Я – умираю от тоски. По твоим пальцам, мягким на кончиках, как жимолость, особенно прохладной ночью, почти без косточек, как мне казалось. На левом веке у тебя веснушка. Ты говорила: родинка. Веснушка! Переместилась как-то, заблудилась. Она такая же, как те, что на твоём носу, немного вздёрнутом. Неотличима. Их то четыре, то вдруг пять. На маковке. Вот нет её, вот снова появилась. Одна и та же, эта пятая. И я назвал её Гулёной. Больше других, когда замечу, что вернулась, я целовал её. Имя своё она срывала прямо с губ: «Гулёна». Будто прозрачные. Только начнёт смеркаться, вечереть, их и не видно – сольются с сумерками. Словно сумерки, наплыла тень… Помнишь, в клубе прошлогодний бал осенний?.. Когда Рыжий с Маузером, выпив у Маузера самогонки, которую гнала мама его, Маузера, Лотта Ёшковна, она же раньше была почему-то тётей Эммой, она же тётушка Пилять, так не поделили Валю Позднякову, что кое-как их и разняли… А ты с Истомой танцевала… И эти «Сумерки»… Но провожал тебя до дому я… Я не забуду, буду умирать. Мы у ворот стоим. Прижал тебя к себе, так осмелел. Или отважился. Ты, опустив руки вдоль тела и загадочно улыбаясь, отводишь лицо, уклоняешься, мимо меня неотрывно глядишь на луну. А Маузер, Истома и Рыжий на берегу Кеми, уже замирившись и добавив самогонки, орут – на языке у них или в зубах завязли эти «Сумерки», особенно у Рыжего – громкоголосый, зычный, и медведь ему по ушам потоптался усердно… Тогда мы первый раз поцеловались. 13 сентября. Я изловчился. Ты, заглядевшись на луну, не увернулась. Теперь наш праздник. И знаем только мы с тобой об этом – про этот праздник. Больше никто, никто, никто. Отметим нынче врозь и, как договорились там, на призывном, пошлём по воздуху друг дружке поцелуй, о точном времени условимся заранее. Разница в пять часов, не забывай. Ещё напомню. Поздравим мысленно друг дружку. Да? Ребят, когда отслужим, я и они, попросим «Сумерки» исполнить, запишем их на магнитофон. И каждый год 13 сентября мы с тобой будем слушать эту запись. До самой старости. А Рыжего во время записи заставим помолчать. Вряд ли он, правда, согласится. Пусть и «сдряшной маленечко», как обзывала его бабушка его покойная, Марфа Измайловна, и «заполошный» Рыжий, но хороший. Да парни все у нас хорошие. Девчонки тоже. Ну, одним словом, все яланцы. За редким-редким исключением. И нет такого исключения. С Камчатки для меня – оно и вовсе: так мне сейчас вас не хватает.