Василиса Павлова – Мю Цефея. Игры и Имена (страница 80)
Анхельм и Доминик со сноровкой, выдающей недюжинную практику, устроили себе спальные ложа. Оба слишком устали, чтобы слушать жалобы оруженосцев, и поэтому рыцари не стали их будить. В конце концов, если бы к лагерю приблизился кто-то незнакомый, кони подали бы голос.
Рыцарям пришлось тесно прижаться друг к другу, чтобы накрыться второй попоной.
* * *
Спустя несколько часов, когда луна зашла и землю освещал только слабый свет звезд, у ложа рыцарей возникла бесшумная тень. Скупыми, опытными движениями девушка, подобранная Анхельмом в таверне, вынула короткий нож и перерезала глотки обоим рыцарям. На следующий день оруженосцы продали амуницию и коней своих бывших хозяев первым встречным, а деньги в полном согласии с разработанным еще вечером планом разделили на троих. Девушка использовала полученную долю, чтобы погасить долги своей матери перед лендлордом, купить лекарства для отца и оплатить учебу брата в церковной школе, и до конца жизни считала, что поступила правильно, во имя добра покончив с влиятельными фигурами реакционного феодального сообщества и значительно продвинув мир к более развитому капиталистическому строю.
Так добро в очередной раз победило зло.
Пятьдесят оттенков серы (автор Александр Сивинских)
Там, где буря небо кроет, там, где громы бьют в литавры, где косые хлещут ливни, полоща драконий кал, где принцесс уестествляют злые, сука, минотавры — на коне багряной масти благородный Дюк скакал.
Он скакал, копье нацелив в грудь огромного урода, волосатого как жопа и рогатого как бес. На котором — сразу видно — отдохнула мать-природа, чьим зачатьем увенчался многоразовый инцест.
Кто пророс чертополохом на говне за гаражами, кто взрослел, сшибая деньги у приличной детворы, кто при женщинах способен сквернословить этажами.
— Сдохни! — крикнул Дюк уроду. — Провались в тартарары!
Но копье из доброй стали и на ясеневом древке угодило в щит урода и рассыпалось в щепу. В тот же миг с восторгом взвыли размалеванные девки.
Что за девки? Не пытайте, я и в мыслях не гребу.
Рысака багряной масти опрокинуло на сраку, Дюка хряпнуло о землю, выбив воздух из груди, а урод расхохотался:
— Не хвались, идя на драку! Раньше, чем врага отпежил, о победе не свисти! Не расправившись с медведем, не дели медвежьей шкурки, не перемахнув забора, слово «гоп» не говори — вот такие афоризмы популярны в Уродбурге! А вообще, меня уродом кличут только говнари, ведь зовут меня…
Но имя перекрыли взрывы грома, а слепящий росчерк молний по губам не дал прочесть. Лишь одно расслышал рыцарь: «…ныне правящего дома. Так что знай, со мной сразиться — восхитительная честь!»
А затем потоки ливня скрыли жуткую фигуру, грязь распухла на дороге, напрочь смыв следы копыт. Так эпичный поединок свелся, сука, к каламбуру.
Типа:
— Как же Дюк?
— Как урка!
— В смысле?
— До сих пор сидит.
Но иное пораженье — не позор, а шаг к вершине!
Дюк встает, прямой и грозный, и, вздымая крестный щит, присягает перед Богом на безграмотной латыни, что отыщет образину и без жалости сразит.
***
Вот он вновь летит галопом, на скаку выносит гадов: минотавров, и вервольфов, и разбойников лесных. На привалах распевает распрекрасные рулады, шпили-вилит трубадуров — черных, рыжих и льняных.
Все у Дюка в шоколаде: слава, деньги и турниры. Есть вполне приличный замок, сервов как бы до хера. Есть в хозяйстве виноградник, сыроварни и трактиры, но в душе зияет мраком исполинская дыра.
Гадкий бес, его сразивший, волосатая скотина, где-то нагло топчет землю, греховодит и блудит. Грабит, сука, караваны, жрет без меры, хлещет вина. Петля плачет по уроду! Гильотина, блин, грустит!
И в один из дней осенних, темных, как душа злодея, Дюк решается прибегнуть к колдовству и ворожбе, а спустя всего неделю принимает в дом халдея, тамплиера, иудея и гадалку на пупе.
Еретическая кодла, обратившись к Бафомету, обезглавив десять куриц, двух овечек и козла, объявила:
— Найден, субчик! И добраться найден метод. Вот тебе скакун, наш рыцарь. Не смотри, что он метла. Прилетишь на ней к уроду, прямо к самому порогу, и урода озалупишь, поимеешь взад-вперед. В том клянемся чем угодно (но без обращенья к Богу). Пиздюли урод посеял? Так теперь пиздец пожнет!
***
Дюк недолго собирался, месть не терпит промедленья. Прицепил клинки на пояс, взгромоздился на метлу и, пришпорив жуткий транспорт в пароксизме исступленья, устремился сбрить яйчишки волосатому хуйлу.
Помело свистит и воет, и резвятся рядом черти, птички божии от страха градом валятся с небес.
Дюку — все по барабану, он сейчас носитель смерти, у него елда на взводе и стилет наперевес.
Вот метла снижает скорость. Дюк хохочет и ликует, он сквозь слезы — что от ветра — видит холм, на нем шатер. Черти сдриснули бесследно — во как демоны очкуют. Дюк метлу бросает на хуй: он не дворник, а бретер!
Он — вершитель божьей кары, инквизитор, крестоносец. Он прокрутит образину на своем мясном багре. Он — изрядный фехтовальщик, и крушитель переносиц, и тэдэ в подобном духе.
Шаг — и Дюк уже в шатре.
А внутри — прохлада, сумрак, дух озоновый смолистый. Пчелы с гулом собирают мед, разлитый по столу, а на шелковой постели голый, потный, мускулистый — наш урод. Азартно жарит чернокожую герлу.
Дюк с болезненной усмешкой приближается, заносит над спиной урода ножик… и втыкает что есть сил!
Сука-а-а-а, в самый миг оргазма! Образину с телки сносит.
Дюк угрюмо каламбурит:
— Слил, урод? Да мимо слил.
***
Волосатое страшило, истекая липкой кровью, извиваясь, как опарыш, и стеная, как банши, издыхает. Дюк кивает, шевельнув белесой бровью:
— Да, клинки толедской стали неизменно хороши!
Повернувшись к чернокожей, любопытствует, зевая:
— Ну а ты-то здесь откуда, неуместная герла?
Та, со вздохом:
— Это автор! Осторожный, сука. Знает, быть расистом некрасиво. Инклюзивность, все дела…
В это самое мгновенье — будто, знаешь, в фильме «Нечто» — начал вдруг преображаться остывающий урод. Негритянка шмыг наружу, Дюк — руками за сердечко. Ну еще б, такой нежданчик! Гребануться ж поворот!
Если честно, здесь и автор чуть не сквозанул налево. Стреманулся, блин, по полной, а ведь шпарил бодрячком.
Но восстал не труп ходячий, а прекраснейшая дева! Не опишешь даже в сказке — кровь с тигриным молоком.
Приколись, метаморфоза: из чудовищ — в фам фатали! (Я бы ей присунул взносов в материнский капитал.)
Дюк, с трудом скроив беспечность на породистом хлебале, хоть и педик, замечает: у него чуть-чуть привстал.
***
Дева, скромно пунцовея, выступая, будто пава, ретируется к постели, где, укрыв шелками стан, подоткнув под бок подушку, улыбается лукаво и чарующим контральто говорит:
— Кароч, братан. Раз уж ты пришел незваным, подло ткнул мизерикордом, обломал меня с чернявой и лишил добра в штанах, то послушай-ка в отместку быль о том, за коим чертом бонвиван, кутила, витязь стал теперь девчонкой нах.
Я — царевна Беловодья, ангелочек, хохотунья. Мной с пеленок любовались, мной гордился царь-отец, но, как водится, однажды уязвил монарх колдунью.
Дальше все по экспоненте: гнев, проклятие, пиздец.
В одночасье солнце скрылось, Беловодье стало серым, ведьма плюнула в ладони и прошамкала, кряхтя:
— Пятьдесят градаций скверны, пятьдесят оттенков серы, пятьдесят крушений веры ты изведаешь, дитя! Весь твой мир сгниет и сгинет, превратится в бестиарий. Беловодье станет топью, Уродбургом — Китеж-град. Все, кто дорог, воплотятся в гребаных рогатых тварей. Жизнь предстанет чередою злоключений и утрат. Ты же в теле коемрази, волосатого урода с огроменными рогами, но некрупным черенком, будешь портить людям нервы все сильнее год от года, изъясняясь, блин, не прозой, а стихами с матерком!
Утомила ведьма каркать. Я, уже на треть уродец, подняла отцовский скипетр и втащила ей в пятак. Примотала камень к шее да спровадила в колодец.
Говорят, не тонут ведьмы? Ведьмы тонут только так!
В сказках искренние чувства исцеляют страшных бестий. С этой верой безыскусной, а на практике — плохой, я отправился по свету, где изведал столько бедствий, что иллюзии и грезы стали тленом и трухой.