Василиса Павлова – Мю Цефея. Игры и Имена (страница 67)
Есения больше не была Есенией, но чем-то большим.
Чистое утро. Дул прохладный ветер. Рогоз перешептывался с роголистником, тот передавал его слова полевому бодяку, и вместе с ветром шелест шепота уносился далеко-далеко. Метелки манника с тихим восторгом провожали его. Водомерки скользили по наполненной светом реке и стремились перешептать роголистник, сказать свое, смеялись. Их тихий хохот сливался с лопающимися пузырьками и впитывал в себя солнечные улыбки, чтобы ночью поделиться ими с луной и звездами, сердцевинками небесных цветов.
Есения прошлепала на глинистый берег, и комочки грязи облепили ее ступни. С нее стекала вода, а вместе с водой серебристые рыбьи чешуйки. С плеском и хохотом вынырнула Ева. Поднимая вихри брызг, она выскочила из воды и побежала к избе. Солнечные лучи отразились от ее мокрой спины. Казалось, бежало само солнце.
— Есения, давай готовить завтрак! Умираю как есть хочу!
Девочка забежала в дом.
Есения улыбнулась, подняла одежду, сложенную на берегу, и оглянулась на безымянную реку.
Теперь у реки было имя: Та, которая помогает принять.
Роза пахнет розой (автор Наталья Орнадская)
Утро моей казни будет теплым и солнечным.
Я надеюсь на это.
Не только потому, что напоследок хочу увидеть мир во всем его великолепии.
Мне нужно, чтобы как можно больше людей пришли посмотреть на мою смерть.
Ясная погода приведет их.
Толпа на площади увидит, как я разрушу древнее проклятие, тяготеющее над нашим народом.
Я разрушу заклятие имен.
И власть угнетателей падет.
При мысли об этом меня охватывает лихорадочное возбуждение, я вскакиваю с места, и начинаю метаться по узкому квадрату моей тесной камеры, не в силах совладать с собой.
Мой друг Пабло, услышав дробь, которую выбивают башмаки по каменному полу, тихонько стучит в стену камеры.
«Эй, брат, не печалься, я с тобой», — значит этот стук.
Бедный Пабло! Мы познакомились, когда мне было пятнадцать лет. За прошедшие с тех пор годы — когда мы вместе боролись, голодали, мерзли — он так и не освоился с мыслью, что я вырос. Пабло признает мое лидерство, исполняет мои приказы. Но где-то в глубине души, тайным внутренним взором, по-прежнему видит худосочного подростка, нуждающегося в утешении, которому даже не дано оплакать любимого брата, потому что страшное колдовство, привязанное к его имени, выжгло душу и высушило слезы.
Я коротко стучу в ответ. У нас нет никакого тайного шифра. Мы столько лет провели, скрываясь в городских трущобах и темной чаще, как травленые крысы, но так и не придумали ни тайный язык, ни систему знаков. Так что я не могу объяснить своему другу, что мои метания вызваны не ужасом, а предвкушением торжества.
Впрочем, оно и к лучшему.
Завтра мы победим, но заплатим за это своей жизнью.
Так пусть лучше волнуется за меня, чем предается мучительным раздумьям о близкой смерти.
Впереди еще долгая темная ночь.
Мне пришлось бы провести ее с призраками людей, которых я любил и потерял, в муках ожидания, но мне повезло: у меня есть керосиновая лампа, бумага и перо.
За это я должен благодарить одного доброго человека из охраны: он сочувствует нам, но слишком боится за свою семью, чтобы присоединиться к Движению.
Но он все же дал мне то, в чем я больше всего нуждаюсь: возможность говорить с тобой, друг мой, и обещание передать послание адресату.
Несколько лет назад я написал тебе другое прощальное письмо.
С тех пор мои чувства и мысли не изменились, так что не буду повторяться.
Позволь мне просто поболтать с тобой и отвлечься от мыслей о завтрашнем дне.
Я сегодня вспоминаю многое.
Закрываю глаза — и буквально чувствую на лице капли дождя, падающие сквозь прохудившуюся крышу.
Мне снова десять: я убежал из особняка отца, который так и не привык считать домом, в нашу старую лачугу на берегу реки. Я прячусь от посланника колдунов. Если отец узнает, меня накажут: за трусость и за то, что говорю: «Колдуны». Надо говорить: «Совет Мудрых».
Но я надеюсь, он не заметит.
Дон Алехандро, глава одного из семи самых богатых и знатных родов нашей страны, редко обращает на меня внимание: я его разочаровываю.
У меня три брата. Двое родных, Луис и Анхель, и старший единокровный — Эмилио. Все они — копия отца в молодые годы, высокие и красивые, как северные боги.
Я же похож на маму: невысокий, смуглый, неотличимый от тысячи крестьян, гнущих спины на окрестных полях.
Эмилио однажды сказал, что меня стоило бы утопить — так поступают с племенным браком.
Я на него не обижаюсь.
На месте Эмилио я ненавидел бы нас всех.
Не прошло и двух лет после бракосочетания, а его мать была вынуждена смотреть, как дон Алехандро каждый вечер переправляется на лодке на другой берег реки, чтобы нырнуть в маленький дом моей матери. Потом — один за другим — на свет появились Луис и Анхель.
Четыре года в столице подарили донне Анне короткую передышку.
Возвращение домой принесло ей новое горе: мое рождение. Такого унижения мать Эмилио не перенесла: умерла через несколько дней после первого дня моей жизни.
Моя мать умерла год назад.
В хижине над рекой до сих пор остался ее запах: смесь ароматов корицы и яблок.
Запах свежеиспеченного пирога.
Запах счастья.
Я сижу внутри, ловлю ртом капли дождя, падающие сквозь дыру в крыше, и полной грудью вдыхаю этот аромат.
Неожиданно свет в дверном проеме меркнет: на пороге появляется Анхель. Прищуривается и, разглядев меня во мраке, заходит внутрь, плюхается рядом.
— Вот ты где, маленький братец.
Я молча утыкаюсь ему в плечо. Недолго — буквально несколько секунд — мы делим на двоих это ощущение: словно мама прошла рядом и взъерошила волосы.
Потом брат встает и за шиворот тянет меня наверх:
— Вставай, надо возвращаться. После полуночи отец собирается представить нас посланнику и просить о милости.
Я молчу. Я не хочу стоять на коленях перед посланником колдунов, слушая униженные мольбы отца: разрешить ему усыновить собственных детей.
Хотя я знаю, что это единственный способ избежать лотереи.
Дети аристократии — рожденные в законном браке, с благословения Совета Мудрых — в ней не участвуют.
Дети простолюдинов — первой весной после своего шестнадцатого дня рождения.
В этом году придет черед Луиса.
Первый раз я увидел розыгрыш лотереи, когда мне было пять.
Этот день остался в памяти, как грозовой пейзаж: всполохи красного и желтого на сером фоне.