Василенко Полина – Привет, Париж! Прощай, Париж! (страница 5)

Ничего нельзя вернуть.

Света отодвинула тарелку и встала из-за стола.

- Куда ты? – вскочил папа. – Давай посидим ещё немного.

- Извини, папа, но я поеду домой. К маме.

- Ну, хоть десять минут, – папа взял Свету за руку. – Расскажешь про жизнь, мужа и дела на работе.

- Нормальные у меня дела, – отмахнулась Света. – Я поеду, папа. Тяжело, извини.

Света почти оттолкнула папу, схватила плащ, сумку и пулей выскочила из кафе. Слёзы рвались наружу, стало трудно дышать. Света забрела в какой-то скверик, села на первую попавшуюся пустую скамейку и зарыдала. Слёзы лились потоком. Господи, сколько же она их выплакала за последние два дня! Люди, проходящие мимо, равнодушно смотрели. Чужое горе — не горе. А Света, ненадолго успокоившись, снова прокручивала в голове разговор с папой и, вспоминая, плакала. Неизвестно, долго ли бы так продолжалось, если бы не позвонил Мишик.

- Ты где? – сухо спросил он.

- В скверике, недалеко от кафе, – всхлипывая, объяснила Света.

- Ревёшь?

- Реву.

- Мне твой папа позвонил обеспокоенный. Сказал, убежала со встречи в очень душевно-растрепанном состоянии.

- А я ему канкан должна танцевать? – огрызнулась Света.

- Ну, не знаю, это вы уж между собой разбирайтесь, что делать. Короче, сиди пока, реви себе на здоровье. Подъеду минут через пять. Я тут рядом по делам. Поняла?

- Поняла, поняла, – Светка отключила телефон.

Подумала, какое счастье — у нее есть Мишик, опора и любимый человек. А потом представила, что он вот так же как папа, может влюбится в коварную тетку и предать. Слезы покатились с новой силой.

Петля «горевания».

Как странно устроен наш мир. Трудишься-трудишься, стараешься-стараешься, из кожи вон лезешь, практически из ничего создаёшь свой маленький уютный космос. Времени на это уходит уйма, сил прикладываешь массу, постоянно балансируя между отношениями и чувствами, между «можно» и «нельзя», словно дрессированная собачка на шаре. И вот, наконец-то, наступает «точка стабильности». И вроде бы есть надёжное, целое, завершённое и только твоё. Кажется, навечно. Стоишь и опираешься на созданную твердь, веришь в постоянство. Хорошо, удобно, всё устраивает.

А потом, неожиданно, вопреки прогнозам и чаяниям, происходит взрыв, изменение, крушение, коллапс. Откуда? Почему? Зачем? Кто просил? Где же с таким трудом обретённая стабильность?

Взрыв, коллапс, крушение. «Петля горевания» закручивает по полной программе, и ты уже ничего не можешь делать. Вакуум. Первой освободившееся от старой жизни место заполняет Пустота. Всеобъемлющая и всепроникающая. И вот паришь в чужом, неизведанном пространстве среди обломков своего же прошлого, ошарашенно хлопаешь глазами, стараясь вдохнуть воздух в пустые лёгкие, судорожно дёргаешь руками и ногами в поисках хоть какой-нибудь опоры.

Потом в возникший вакуум начинает проникать отчаяние, боль и невыносимая тоска. «Верните мою прежнюю жизнь! Дайте обратно! Что делать? Хочу домой! К маме!» — кричит душа. Но Вселенная безмолвствует, не реагирует ни на один упрёк, не отвечает ни на один вопрос. Выплывай как знаешь! К житью — так выживешь. Морока, страх, тревога. Барахтаешься в пространстве и безуспешно, суетливо пытаешься что-то слепить из грубых, неотёсанных обломков прошлого, но тщетно.

И тут наступает болезненное осознание — опять предстоит строить личный космос. Заново. Кряхтишь, пыхтишь, рыдаешь, стонешь, всхлипываешь, еле-еле успокаиваешься и… строишь. Новая жизнь постепенно вливается в старую. По капельке, по капельке просачивается, неся с собой другие цвета, эмоции, воздух, запахи и лица, меняя пространство вокруг до неузнаваемости. То, что раньше было только чёрным и белым, постепенно становится серым. Чёткие границы горя незаметно размываются. Мир создаётся, мир меняется, мир обретается. Заново.

Самое трудное — заставить себя встать. Не хочу. Не буду. Не зачем. Тело неповоротливое, тяжёлое, будто в свинцовом космическом скафандре, раздавленное серой тоской, отказывается подчиняться.

Люба лежала на кровати, выключив будильник, и уговаривала себя в необходимости жить дальше. Новое, непонятное, сумбурное, плаксивое одиночество женщины, которую предпочли другой. Первый шок прошёл. Теперь, без анестезии растворившейся во вчерашнем дне безусловной любви, тело и душа ныли, болели.

А какой смысл работать, улыбаться знакомым и убеждать себя, что «всё ещё наладится»? Какой смысл изображать сильную женщину? Какой смысл играть в чьи-то придуманные игры? Она здесь и сейчас болеет, хандрит, скулит, ноет. Имеет право!

- Мам, ты как? – в комнату вошла Света. – Сегодня пойдешь на работу или возьмёшь выходной

- Если я останусь дома, то расклеюсь окончательно, – Люба со стоном села. – Надо в душ. Срочно смыть с себя дурные мысли.

- Дурные мысли? – обеспокоилась Света.

- Как бы сделать так, чтобы не работать, а деньги платили?

- Понятно. Вставай. Наташка уже кофе варит и оладьи печёт.

- Вкусно пахнет, – Люба потянула носом. – Я в душ.

Необычное, тревожное ощущение – ходить-плыть по неизведанному пространству, когда тебя еще помнят прежней, счастливой, общаются на привычные темы, спрашивают о неважных вещах. Для окружающих ты – та же самая, из знакомой, естественной реальности. Никто не замечает перемен: ни шлейфа покинутости, ни запаха сиротливости, ни тусклого света блёклой меланхолии.

- Как дела, Любочка? Как выходные, Любовь Андреевна? Как здоровье, Любаша?»

- Нормально, хорошо, отлично, не жалуюсь, спасибо, вы тоже прекрасно выглядите, – на автомате отвечала Люба, не особо понимая, о чём спрашивают.

Работа – по привычке, дела – по необходимости, разговоры – из вежливости. Девять, десять, одиннадцать утра. Чай, кофе и пара безвкусных конфет.

Нить дня постоянно ускользала. Очень хотелось взять неделю «без содержания», убежать домой, забраться в кровать и плакать, плакать. Громко, некрасиво всхлипывая, смотреть старые семейные фотографии, обвиняя во всех несчастьях злодейку Нинку и попутно ища причину расставания в самой себе. Морока.

Но нельзя. Обязанности, ответственность и трудовая дисциплина. «Держи хвост пистолетом!»

Двенадцать дня. Час. Обед. Что она ела? Неважно. Главное, никто ничего не понял и не увидел горя.

Поскорей бы вечер! Постоянно подходили сотрудники и консультировались. А с кем же еще? Люба начальник проектов, ведущий специалист. Малейшая оплошность, невнимательность и потом придется долго разбираться, выяснять отношения с заказчиком.

Надо пережить этот долгий день. Завтра, наверное, будет легче.

Пять вечера. В кабинет заглянул начальник Игорь Петрович. С ним вместе, а потом и под его руководством Люба работала уже больше двадцати лет. Высокий, сутулый, уставший. За время их знакомства он почти не изменился – лишь чуть больше ссутулился, надел очки-линзы и коротко постриг некогда пышную непослушную шевелюру под аккуратный «ёжик».

- Зайди ко мне.

Люба послушно поднялась и пошла за Игорем Петровичем. В кабинете он молча достал бутылку конька, конфеты, распорядился больше ни с кем не соединять и сухо сказал, смотря на Любу сквозь очки-линзы:

- Рассказывай.

- О чем? – вяло ответила Люба.

- Рассказывай. Раньше трогать тебя не хотел. Сейчас конец рабочего дня, а значит трудовые заботы по боку. Рассказывай.

- Нормально всё, – Люба не смотрела на Игоря. Домой, в кровать и плакать. Дайте спокойно пострадать!

Но начальник держал паузу.

- Игорь! – не выдержала Люба. – Родик бросил менял и ушёл к Нине!

- Ясно, – Игорь Петрович налил рюмку конька и протянул Любе. – Пей и рассказывай подробно…

Несколько недель Света с Наташкой прожили у мамы. Каждый вечер подолгу разговаривали о разных пустяках, смотрели фильмы, несколько раз выезжали на шашлыки, посетили пару художественных выставок и выбрались в театр. Лишь бы маме стало легче, лишь бы она немного развеялась и отвлеклась. Люба прекрасно понимала старания девочек и, даже если ей совершенно не хотелось никуда идти, покорно вставала, приводила себя в порядок и шла туда, куда звали. Так они спасали друг друга. А потом, однажды вечером, мама сказала:

- Девочки, я очень вам признательна за поддержку. Если бы не вы, не знаю, как бы пережила это страшное время. Но сейчас мне немного легче. Снова могу дышать. Да и некогда расслабляться. На работе большущий заказ. Пришло несколько молодых специалистов. Надо учить уму-разуму. Придется до ночи вкалывать. Думаю, как-нибудь справлюсь. Если вы будете счастливы, то и я. Разъезжайтесь по домам. Причём, прямо сейчас!

- Мам, – неуверенно протянула Наташка. – Может, не надо так решительно? Давай мы еще немножко поживем у тебя.

- Нет! – мама покачала головой. – Днём раньше, днём позже, уже не имеет значения. Теперь смогу сама, не сомневайтесь.

Света и Наташка разъехались по домам, но каждый день созванивались, разговаривали вечерами по скайпу, обменивались последними новостями. Постоянное соприкосновение жизней друг с другом.

Новая Люба и неудавшийся жених.

В очередной раз захлопнулась входная дверь. Девочки разъехались по домам. Люба осторожно погладила шершавую холодную поверхность двери и с грустной улыбкой вздохнула. Снова одна. Но уже не так страшно.

За пару месяцев, за несколько десятков дней, за тысячу быстрых часов она стала другой, новой Любой. Любой, рождённой в муках, в оковах невыносимой душевной боли и горьких, безнадёжных бабских слёз. Сначала умерла, а затем воскресла.