Василь Халитов – Рассказы Пустошь (страница 2)
Женщина поставила кошку на подоконник, привлекла к себе содрогающуюся от рыданий девушку, обняла ее и тихо гладила. Постепенно она успокоилась.
– Ну, помаши.
Та посмотрела в сторону диспансера. Там у окон действительно стояли люди. Они махали ей, мужчины и женщины. Она сумела поднять руку и робко помахала в ответ.
Врачиха победоносно вышла из кукушкиной каморки.
Одна рука девушки гладила кошку на подоконнике, другая лежала на груди. Потом она нащупала в кармане халата телефон, набрала номер и позвонила:
– Пап, здравствуй, я передумала. Да…, да…, да… – Губы девушки расплылись в счастливой улыбке, пестрая кошка терлась головой об ее живот. В комнату зашла приземистая татарка – кастелянша. Она махнула рукой:
– Давай, знащит, брыс атсюда. Нещива тут дилат. Иди в «Пятую» к девощкам. Тибе там пастилили. Ай Аллам, Аллам, рахмят. Нинди зур гынога ыщкынды. (Ах, Боже, Боже, спасибо. Какой большой грех сорвался).
Рождественская неделя прошла быстро. Обычно больных стараются на праздники отправить домой, чтобы не портить врачебную статистику смертности. Но в коллективе больницы сжалились над тяжелым пациентом. Дома у него никого не было, а родная дочь лежала рядом в роддоме на сохранении. И тот мужчина, что помоложе, попросил разрешения тоже остаться в больнице, чтобы поухаживать за тяжелым больным.
Сегодня за окном шел снег. Большие белые хлопья торжественно падали на землю. Сосед попросил найти в ноутбуке песню Демиса Руссоса. В последние четыре дня он как-то чаще стал улыбаться, шутил, вообще был весел и светел лицом. Дочь звонила ему теперь постоянно, утром и вечером, и даже в обед. Незабвенный Руссос протяжно, растягивая гласные, запел песню «Сувенир». Мужчины заворожено слушали. Затем молодой сосед спросил старшего:
– О чем он поет?
– Он признается женщине в любви и говорит, что приготовил ей сувенир.
– Круто. Я тоже своей бывшей купил шубу, а она ей не понравилась. Хотел сделать сюрприз. Деньги откладывал, копил.
– Бывает.
Они посмотрели фильм «Ворошиловский стрелок», поговорили еще немного о жизни и отвалились в ночь на боковую. Утром медсестра дотронулась до молодого мужчины и сказала тихим голосом, чтобы не разбудить другого пациента, идти в перевязочную, снять шов на голове. Обратно пациент шел по коридору с легким сердцем, шов зажил ровно, волосы на выбритом месте отросли щетиной. Было приятно ощупывать на ходу пальцами то место, где уже отсутствовал нарост. Когда он зашел в палату, то удивился. Рябой санитар склонился у ног спящего больного и что-то там делал. Мужчина медленно обошел санитара, тихо сказал:
– Зачем будишь, пусть спит.
Санитар как раз ловко повязал бирку на большом пальце ноги у человека в кровати, обернулся к вошедшему, с усмешкой заметил:
– Конечно, пусть спит. – и вышел.
Лицо у пожилого соседа выражало полный покой. Только по впалым щекам разлилась легкая, восковая желтизна. Молодой мужчина медленно осел в кровать, тупо смотрел на бездвижное тело. Неожиданно встал, закрыл лицо простыней, вдруг передумал, открыл его снова и натянул одеяло на ногу, чтобы не видеть бирку. Зазвонил телефон покойного.
Звонила дочь:
– Алле, кто это? Сосед по палате? А где папа?
– Вы знаете, он сейчас в процедурной. Что мне ему передать?
– Передайте отцу, что у него внук родился. Вес три шестьсот. Я хотела с ним посоветоваться, как назвать ребенка.
– Знаете, он только вчера говорил, что хочет наречь внука своим именем. Вы не против?
Девушка обрадовалась и сказала, что она так и запишет в метрике журнала.
Прошло два года. В воскресный солнечный день на мосту через скоростную магистраль Салавата, перекинутого на стыке Сагита Агиша и Революционной, молодая женщина и ее двухлетний сын стояли посередине тротуара и через перила махали руками быстро едущим внизу автомашинам. В ответ им сигналили клаксонами, фарами и тоже махали из кабин несущегося транспорта. Мимо женщины и мальчика проходил мужчина. Он с удивлением остановился, спросил:
– Вы, что, ангелы? – Женщина улыбнулась в ответ, ничего не ответила и продолжила махать рукой вместе с сыночком. Мужчина тоже улыбнулся и пошел дальше. В груди его будто что-то растаяло, расцвело, жар-птица пронзила душу изнутри и пропала холодная, жуткая пустошь, так сильно давившая на сердце.
НИКОГДА
Ну и денек выдался! Таксист весь изматерился, проклиная изматывающую работу.
– Я, блин, за смену еще никогда такого не видел! Вы что там, на рекорд идете?! Пять отбоев! Пять отбоев, блин! У меня на сутках такого вообще не было!
Он еще с минуту продолжал орать по телефону в диспетчерскую. Оператор, которой посчастливилось взять после звонка таксиста трубку, растерянно оправдывалась. Она даже полслова не успевала вставить на его – «…ты что ли мне бензин оплачиваешь? Я из своего кармана деньги достаю, а он нынче дорог!»
Повалили крупные, медленные хлопья снега. В свете фар они были похожи на желтый, сладкий хворост к десерту. Вот тебе и весна, март называется.
Перевозчик огляделся. Мрачное темное здание больницы его больше не интересовало. Ему нужно было отбивать пять порожняков. Чтоб тебя! Как назло, на экране андроида почти все было черно, только два зеленых квадратика в разных концах города издевательски семафорили в глаза.
В этот момент свет фар разрезало сутулое тело человека в меховой куртке. Таксист на автомате заблокировал все четыре двери и приоткрыл узкую полоску окна со своей стороны:
– Чего ломишься?
– Братан, помоги, слышь. У нас кореш умирает. Тут в больничке его ни фига не лечат…
Он горячо говорил еще что-то про тупых врачей, про сильно избитого парня и про то, что ему прилетело очень сильно и ни за что.
В голове таксиста боролись две мысли: «Это наркотный развод или это возможность закрыть дыру в смене».
Он резко перебил нагнувшегося к окну парня:
– Куда подъехать?
– Вон туда, к приемному покою. Мы с другом его уже вытащили.
Когда два пацана осторожно положили тело избитого подельника на опущенное переднее сиденье и сунули вместе с пятихаткой бумажку с адресом в Русском Юрмаше, в голову таксиста вплелись еще две мысли: «Вот я попал» и «Пятьсот рублей мне не помешают».
Парни еще объясняли водителю, почему они не могут ехать с ним, что они под подпиской и что им сейчас не в жилу общаться с ментами. Логан уже взревел мотором и, преодолевая гололед, вылез вверх на дорогу.
Одного взгляда, брошенного вскользь на парня, лежащего справа на сиденье, было достаточно, чтобы понять – ему сильно досталось. В редких фонарных столбах высвечивалось заплывшее одной сплошной лиловой краской опухшее лицо пассажира с вздутыми, слипшимися веками без глаз. Таксист молчал и слушал историю молодого человека, стараясь объезжать большие рытвины на дороге. Он видел, как кривилось в гримасе от боли это страшное лицо при тряске.
Юра завязал с прошлым. Он занялся туристическими походами, прокладывал маршруты и вел по ним людей. Деньги не большие, но честные. Но просто так из омута не вынырнуть. Вначале, когда молодой человек понял, что больше не желает иметь дела с закладками, распространением и употреблением дури, ему помогли такие же, как и он, ребята – пригласили на шабашку заменять прогнившие трубы в теплосетях.
В обед, сильно наломавшись, все садились прямо тут же в котловане среди торчащего ржавья, стекающих нечистот, вони и мусора, и закусывали, чем Бог послал. Старшой хрипло делился воспоминаниями:
– Вот, гляди…
Он засучивал рукава, тыкал пальцами в сгибы локтей и веско произносил:
– В этой руке машина, а в этой руке квартира. Семью продал за дурь. Стыдно вспоминать.
Все с пониманием слушали старшого. Другой мужик с сиплым голосом, шрамом через всю щеку, поддерживая, добавлял:
– Каждую ночь, хоть в завязке, просыпаюсь в холодном поту. Он ко мне приходит и ласково шепчет: «Уколись, уколись».
– Кто? – не понял самый молодой.
– Как кто? Эх ты, салага. Герыч, конечно. Но я не поддаюсь, вскакиваю с кровати, иду быстро на кухню, достаю из холодильника бутылку и хлоп рюмаху. Отпускает.
Все они, молодые и не очень молодые, смотрели на рассказчиков с сочувствием и гордостью. Тут каждый был в завязке, а кто не в завязке, тот ласты склеил. К пятерым работникам в канаву спрыгнул тощий кот, втянул воздух, скромно примостился на огрызке обломанной трубы и, не мяукая, ждал.
Каждый из команды считал своим долгом отдать остатки бутербродов коту. Тот неспешно съедал гостинец, медленно, с подчеркнутой благодарностью облизывался и даже позволял почесать себе за ушком.
Молодой не унимался:
– Батя, а что такое Поцелуй дьявола? Ты в прошлый раз рассказывал, я не допер.
Старшой оглядывал всю компанию мутными, бесцветными глазами, затягивался «Примой», секунду раздумывал, стоит ли говорить, но понимал, что нужно.
– Под мужским причиндалом прямо на корне есть две вены. Надо колоть в левую, уколешься не туда, конец тут же. Это когда уже других мест не осталось на теле. Ты так улетаешь, что просто не пересказать. Но потом-то что? Опять в обычную жизнь надо возвращаться. Мой брат промахнулся, не туда укололся и все. Я понял, что или сейчас надо остановиться или за братом на Тимашевское. Ладно, пошабашили, давай сварку подтяни к трубе и новую болванку скатывайте. Все время, пока люди разговаривали, сидя возле перевернутого ящика, накрытого газетой с остатками еды и пустой тарой из-под кефира, кот внимательно их слушал. Началась работа, он тут же деликатно выпрыгнул из траншеи. Сиплый кивнул на ушедшего котейку: